Страница 24 из 66
Глава 18
Демид смотрит на дорогу, куда укатил Бентли, потом переводит взгляд на меня.
Ждёт, пока его заправят. Подаёт один гудок клаксона. Снова ждёт. Конечно же, я не иду к его машине.
Демид выжидает, но больше не сигналит.
В глазах — прищур, на губах — усмешка, которую я уже выучила наизусть.
Но сейчас в ней что-то новое. Он не насмехается. Он оценивает.
Потом вздыхает, выходит из машины. В его движениях нет суеты или нервов. Он спокоен.
Подходит к кассовой зоне. Здоровается.
Отвечаю кивком головы.
— Меня заправлять будут? Или я здесь персона нон грата?
— У нас самообслуживание для самых «дорогих» гостей.
Демид прекрасно улавливает сарказм, но не подаёт виду.
— Кто эта худосочная? Что-то лицо у неё знакомое, — спрашивает он.
— Новоявленный партнёр по бизнесу.
— А-а-а-а, так ты бывшая жена Валеры?
Киваю в ответ.
— Прости, не признал сразу. А эта… Погоди… Это же…
— Именно.
— Ты серьёзно? Она твой партнёр по бизнесу? — говорит он. — И на какой хрен она тебе сдалась?
Я молчу. Не буду же я каждому встречному-поперечному объяснять и рассказывать историю своей жизни.
— Кстати, соболезную по поводу Валеры.
— Спасибо.
Мне странно всё это слышать.
— Тебе её навязали, что ли?
— Вы о ком? И вообще, мы с вами детей не крестили, чтобы мне тыкать.
— Про ту, на Бентли, — он не обращает на мои слова внимания, кивает в сторону трассы.
— Не твоё дело, — отрезаю я, переходя на «ты». — Тебе заправиться или просто языком почесать? У меня времени мало.
Он смотрит на меня. Долго. Пристально.
— Это правда, не моё дело. Я слышал, что у этой дурынды всё имущество Валеры отжали.
— Тебе-то что?
— Да так, ничего. За неё я, конечно, не вписался бы, а вот за тебя…
— Спасибо, я как-нибудь сама разберусь.
— Я не сомневаюсь. Сразу было видно, что ты за себя постоять умеешь. Просто не люблю несправедливость.
Да что этот наглый красавчик о ней, о справедливости знает… Наверно, папаша нахапал денег и разбаловал своего сына-мажора до невозможности.
— Худосочная эта твоя, — говорит он медленно, — которая мужа у тебя увела, она всего Валеринского имущества не заслужила. А ты все эти годы рядом была, не спала ночами, поддерживала. Успех мужика — это как минимум на пятьдесят процентов заслуга женщины, которая рядом. А может, даже и больше. Я прав?
— А ты прекрасно осведомлён, — цежу я сквозь зубы, — как я погляжу.
— Перестань кусаться. Я от чистого сердца могу помочь вернуть твоё имущество и деньги. Мне от тебя ничего не надо.
— Моё имущество — не твоё дело, — повторяю я.
— А чьё? — он смотрит на меня. — Ты думаешь, я не понимаю, что творится? Ты одна, без мужика, без поддержки. Эта малохольная тебе не помощница. Она тебя сожрёт при первой возможности.
— Спасибо за заботу. Вы заправляться будете?
Моё официальное «вы» означает, что разговор окончен.
— Надумаешь или нужна будет помощь — звони. И не провожай меня, я сам заправлюсь, оплата через приложение.
Он кладёт на стойку две тысячи рублей. Видимо, слова Макаровны на него чудодейственно подействовали.
— Заберите свои деньги. Я в них не нуждаюсь.
Но он уходит, не оборачиваясь.
Беру купюры, которые оставил Демид. Две штуки. Смотрю на них, потом на кассу, потом на банку из-под кофе, которая стоит на полке.
Создам фонд чаевых. На всех. Деньги не мои — общие. Для премиального фонда.
Входит Макаровна. На лице — улыбка. У неё сегодня хорошее настроение. Она улыбается, и от этого на душе теплеет.
Принимается надраивать витрины. Видит куртку Рогнеды на вешалке для персонала. Между делом интересуется, кто приезжал.
Я вздыхаю. Рассказываю. Коротко, без подробностей. Про Валеру, про суд, про то, что Рогнеда теперь совладелица. И про то, что она будет пельмени лепить. Про то, что она ночевала у меня, решаю пока промолчать.
Макаровна слушает, не перебивает. Потом качает головой.
— Ну и времена, — говорит она. — Таких гнали из общества поганой метлой, теперь полбизнеса им подавай.
Она начинает водить тряпкой по полу. Я уже вытаскиваю первую партию выпечки, раскладываю пирожки на витрине.
Слойки с яблоком, пирожки с капустой, с картошкой, с яйцом и луком. Пахнет так, что у самой слюнки текут.
Появляются первые клиенты. Первый спрашивает:
— Пирожки свежие?
— Только из печи, — улыбаюсь я.
— Дайте шесть. С капустой и картошкой. И кофе.
Я складываю в пакет, пробиваю чек. Он платит, откусывает сразу, жмурится от удовольствия.
— Хорошие, — говорит с набитым ртом. — Я к вам теперь постоянно.
За ним — легковушка. Женщина с ребёнком. Мальчик лет пяти, глаза голодные, пялится на слойки.
— Одну с яблоком, — говорит мама.
— Две, — поправляет мальчик.
— Две, — улыбается она.
Ребёнок улыбается, мама кивает. Они уходят. Подъезжает ещё одна машина. Потом ещё. Образуется очередь.
Четыре человека стоят у кассы, пятый рассматривает пирожки на витрине. Макаровна помогает мне упаковывать, чтобы отпустить людей побыстрее.
— Быстро разлетаются, — говорит она.
Клиенты смеются, переговариваются. Кто-то хвалит слойки, кто-то просит добавить с мясом. Я обещаю подумать. Настроение поднимается.
Дело движется, баки наполняются топливом, касса — деньгами, витрина пустеет.
И тут ко входу задом начинает парковаться мебельный фургон.
— Куда он прёт, окаянный? — ругается Макаровна.
— Пойду посмотрю, — я выхожу из-за кассы и собираюсь прогнать наглеца.
Но как только выхожу на улицу, вижу, как открывается пассажирская дверь фургона и оттуда на землю спрыгивает довольная Рогнеда.