Страница 94 из 98
Лейла же как ее увидала, решила чувств лишиться, но стражники ей упасть не позволили. Подхватили, положили на тахту и водой в лицо брызнули. Та зафыркала и пришлось ей очнуться. Глаза дикие уставились на Айгуль. И ничего не сказала ведь, да слезы по щекам полились крокодильи.
Тэмир же явно лицо терял. Прошил Лейлу таким взором, будто тут ее прямо удавить хотел своими руками, раз с задачей не справилась.
— Айгуль, — хан поднялся ей навстречу. — Как дела твои?
— Живой осталась, Великий Хан. Благодаря княжне и лекарю ее.
Хан дал знак принести ей стул. Айгуль на него опустилась, едва его ей подставили.
— Расскажи, что с тобою случилось. И не торопись.
Айгуль оглядела зал, взгляд задержала на Тэмире. Тот хоть лицо уже и собрал, но думалось мне, что уже и без меня многие его настоящим увидели.
— Бату забрал меня силой, — начала она неспешно. — Заставил мужа моего отказаться от меня, трижды сказать “талак” при свидетелях. Иначе, говорил, детей моих…
Голос ее осип. Она прикрыла глаза, и Ахмет тотчас опустился перед ней на колено. За руку взял, заглянул в лицо с беспокойством.
— Что еще говорил Бату?
Айгуль снова смотрела прямо на хана.
— Что действует не ради себя одного. Что надобно делать, как учит его Тэмир. — Она кивнула в сторону мурзы. — Что Арслан слишком мягок с русскими, а земле нужен хозяин покрепче, и Бату таковым и станет. Пока ехали, все рассказывал, что Арслану недолго свой пост занимать, и что Тэмир его самого туда посадит. И тогда я сама стану ему женой, что нужно только немного мне потерпеть.
Она потупилась. Я видела, как ярится Ахмет.
— Сучий сын, — шипел он.
— Не давало ему покоя, что сестра моя… — она снова едва слышно говорила, — выбрала в свое время Арслана. Не к нему пошла. И потому как Тэмир-мурза предложил ему свою протекцию, с радостью взялся за все это дело.
Тэмир молчал, но скулы у него ходили.
— Говорил, что княжну русскую надобно убрать, — продолжала Айгуль. — А меня использовать, чтоб Арслана сломить. Напомнить ему ту, что тот когда-то любил, да потерял. Потому меня и забрали из семьи. Угрожали, мой хан. Если бы Ахмет от меня не отказался, сыновей моих…
Она заплакала. Ахмет стал ее успокаивать. Хан отдал приказ принести ей воды.
Чуть отпив из чаши, Айгуль руками дрожащими отдала ее обратно.
— Но в подворье Арслана тебя отравили, — сказал хан. Не вопросом, но побуждая ее говорить.
Та кивнула в ответ.
— Когда поняли, что план не выходит. Княжна на меня не обозлилась, а приняла под защиту. Я сама к ней пришла и не прогадала, мой хан. И светлый оглан Арслан гневался, а не ломался. Не предусмотрел никто, что они уже заодно действовать станут, и что княжна Евпраксия… — она с искренним теплом на меня глянула. Я ей улыбкой ответила. — Такой вот откажется. Что и примет и позаботится.
— Кто яд подал? — хан не стал высказываться на ее слова. Явно мысленно все подмечал, но мнения не высказывал.
— Лейла, мой хан. Пришла успокоить меня, когда пожар случился. Говорила, что княжна так велела. Я еще не знала в то время никого на подворье. Доверилась…
Лейла металась взглядом, искала, за что зацепиться.
— Врет! Я к ней не ходила!
— Ходила, — спокойно возразила Айгуль. — И чай наливала своей рукой, никого кроме нас в комнате не было. Наливала, пока я туда не глядела. А после, когда яд подействовал, сидела рядом и приговаривала, что скоро все кончится. И что Тэмир-мурза все устроит, как надобно. А жертва моя не будет напрасной. Обещала о сыновьях моих позаботиться.
— Как же она выжила, коли я ее отравила! — продолжала настаивать Лейла. — Это все княжна! Княжна все затеяла!
— Слова мои честны, мой хан, — отвечала Айгуль, уже поднявшись. Слова ее наливались силой. — Не солгала ни в едином, клянусь родом своим, отцом своим — великим сотником твоим Азараном.
Хан ее остановил жестом.
— Знаю тебя, и твой род, ни к чему оправдания, — успокоил он ее.
А мне стало понятно, почему смерть Айгуль была им нужна. Хан уважал ее род. И слушал ее не как чью-то отказную жену, что оказалась в непонятном хитросплетении. Но как ту, что имела право говорить.
Тогда хан повернулся к Тэмиру. А вместе с ним и люди в шатре обернулись к мурзе. Тот стоял прямо, не опуская глаз. И больше не волновался.
— Что скажешь, Тэмир? — спросил хан голосом тихим, но слышно было всем и каждому.
Тэмир поклонился. Выпрямился. Оглядел людей в шатре, задержал взгляд сперва на Лейле, потом на Айгуль. На Ахмете. На нас с Арсланом.
Будто сам теперь складывал ту картину, которую мы столько времени собирали по кусочкам.
Лейла выдала его перед всеми. Айгуль собственными ушами слышала, как Бату ссылался на его имя. Письма, тамга, люди, что действовали через его ставленников… От всего по отдельности он еще мог отмахнуться. Но теперь все это лежало перед ханом разом, и продолжать твердить, будто ничего не ведает, стало бы уже не хитростью, а откровенным безумием.
И Тэмир это прекрасно понимал.
Я увидела, как в лице его что-то переменилось. Словно маска сползла. Не страх появился — страха он и не знал, как мне кажется. Не раскаяние — того и подавно. Просто отпала необходимость изображать из себя невинно оклеветанного старца.
Он разогнул согбенную спину, поднял голову. И впервые за весь этот разговор посмотрел на нас без тени желания оправдаться. А едва ли не с облегчением.
— Да, великий хан, — сказал он ровно, — все это затеял я. И каяться не собираюсь.
По залу пробежал шепот — никто не ждал такого ответа. Я и сама чуть было рот не раскрыла. Так отпирался, чтобы теперь признаться в содеянном?
— Арслан слишком сблизился с русскими, — продолжал Тэмир размеренно. — Женился на их княжне, договоры с ними заключает, земли смешанные создает. Куда это ведет? К тому, что через поколение-другое эти земли Ордой себя звать перестанут. Станут ни нашими, ни русскими — ублюдочными.
— И ты решил это исправить?
— Решил сохранить то, что нам отцы завещали. Орда должна оставаться Ордой. Сильной, единой, не смешанной с чужой кровью.
Арслан сделал шаг вперед, но хан его остановил жестом.
— Значит, ты считаешь себя правым?
— Считаю. И буду считать до смерти.
По-разному я представляла то, как все может кончиться. Но никак не думала, что вот так открыто он признается в своих злодеяниях. И страшнее всего было, что он и правда виноватым себя не чувствовал. Он шел за своей правдой и считал этот путь единственно верным.