Страница 32 из 98
Колодец во дворе был — слезы. Воду таскали бадьей на веревке, веревка вся в узлах, тащится тяжко, бабы надрывались. Сперва-то я думала, что надо просто на новую заменить, но мне объяснили — все равно порвется. Колодец-то глубокий, стенки неровные. Пока за веревку вверх тащат, все за что-то цепляют. Ой, ну ерунда, да и только.
Я выпросила у оглана здешнего кузнеца, Михея, угрюмого русского мужика с руками-клещами, и нарисовала ему ворот. Простой, с рукоятью и зубчатым стопором, чтоб бадья назад не сорвалась. Михей сперва глядел на мои чертежи, как на бесовские письмена, потом крякнул:
— А ить выйдет, — и сладил за три дня. Бабы, что прежде воду таскали, чуть мне руки не целовали.
За колодцем пошла кухня. Я развела по местам, где что хранить, чтоб крупа не отсыревала рядом с соленьями, чтоб мясо не лежало там, куда солнце бьет. Завела черед: кто когда у печи, кто воду носит, кто дрова. Бабы поначалу ворчали (при прежней-то воле каждая сама по себе кудахтала), а как поняли, что теперь не все на одну валится, притихли.
И тепло. Я растолковала, отчего в трапезной из всех щелей дует, и велела проложить пазы мхом да обить лавки у самой стылой стены. Мелочь. А оглан, зайдя как-то вечером, повел носом и хмыкнул:
— Теплее стало, — и поглядел на меня так, что я едва половник не выронила.
Айбике, если не считать ее “нейтралитета” в отношенческом конфликте с Лейлой, окончательно сделалась мне союзницей. Уговор наш держался крепко: я сняла с ее плеч хозяйство, она с моих — все то, в чем я была как слепой котенок: здешние обычаи, кому поклониться, кого обойти, чье слово что весит.
Да и бардак-то здесь царил именно потому, что слишком уж сильно смешались культуру. При том разобраться кто из них что в итоге делает — не сумели. Так и тянули все в разные стороны, как лебедь, рак и щука, а воз на месте оставался.
А что до Лейлы, а притихла. Не подобрела, нет, такие не добреют. Но как увидала, что я не в горнице слезы лью, а двором ворочаю, и оглан меня слушает, поубавила прыти. Кланялась теперь ниже, чем надо, и улыбалась слаще, чем стоило. От такой тишины у меня, признаться, спина чесалась пуще, чем от прежней грызни. Тихий-то омут, известно, кого в себе держит. Но это я отложила до поры, до времени. Велела только Любавушке с ее помощницами верными, за этой волоокой красной девицей хорошенько пригляд вести.
Дни за днями стали пролетать так, что я им и счет вести перестала, в дела окунувшись, а там и весть пришла.
Прискакал гонец, взмыленный, в русском кафтане. Привез грамоту от батюшки моего, князя. То бишь от батюшки княжны Евпраксии, чье тело я нынче пользовала.
Тимофей, читавший грамоту вслух, аж прослезился: князь-де собрался сам, в ближайшую седмицу, наконец-то, ехать к нам — свадьбу играть. Скрепить уговор. Отдать дочь по чести, при свидетелях, как договорено меж Русью и ханом.
И с того дня оглан стал куда чаще ко мне захаживать. Будто весть о том, что нам таки ж придется с ним породниться, только теперь до его головушки и дошла.