Страница 2 из 5
Камеристка бережно распустила её волосы. Огненно-рыжие, густые, они крупными, тяжёлыми волнами рассыпались по спине и плечам, доходя почти до поясницы. Это было единственное, что в облике Алисии бунтовало против её собственной воли — их цвет напоминал неистовое, голодное пламя, совершенно не вязавшееся с её придворным титулом «Ледяной принцессы». Служанка принялась осторожно расчёсывать их костяным гребнем, прядь за прядью, нанося на кончики дорогое благовоние с ароматом горького мускуса.
— Добавьте макияж, — не оборачиваясь к зеркалу, тихо произнесла Алисия. Её собственный голос показался ей чужим, словно он принадлежал не ей, а шёл из глубокого заброшенного колодца. — Тот, что потемнее. Бордовый.
Камеристка на секунду замерла, её пальцы с гребнем заметно дрогнули. Бордовые тени и тёмные, драматичные губы обычно считались цветами зрелых интриганок или вдов, но перечить Ледяной принцессе, чей взгляд мог остановить сердце, не осмеливался никто во дворце.
— Слушаюсь, Ваше Высочество.
Через пятнадцать минут из тяжёлого серебряного зеркала на Алисию смотрела совершенно чужая женщина. Молодая, с тонкими, идеальными чертами лица, но с пугающе глубоким, надломленным взглядом. Бордовая дымка вокруг глаз искусно подчёркивала их холодную серость, делая её взгляд почти осязаемым, а тёмные губы казались застывшими в безмолвном, величественном упрёке всему миру. На её голову легла фамильная тиара — тонкий ободок из платины, усыпанный мелкими, сверкающими бриллиантами, который привычно впился в кожу лживым благословением власти.
Кукла была готова. Её можно было нести на обозрение голодной до сплетен публике.
Тяжёлые дубовые двери опочивальни распахнулись с глухим, раскатистым стуком, который эхом разнёсся по бесконечным, сводчатым галереям восточного крыла замка. Стоило Алисии переступить порог своих покоев, как двое гвардейцев в начищенных до невероятного блеска кирасах синхронно вскинули алебарды, застывая в немом приветствии. Она не удостоила их даже мимолётным движением ресниц. Её туфли на небольшом, обтянутом кожей каблуке глухо постукивали по мраморным плитам пола, выложенным в строгом, раздражающем шахматном порядке. Белый, чёрный, белый, чёрный. Вся её жизнь была этой чёртовой доской, где каждый её шаг был просчитан на десять ходов вперёд стареющим королём, министрами и законами престолонаследия.
Воздух в бесконечных коридорах дворца Валуа казался застоявшимся, тяжёлым, пропитанным вековой пылью старых гобеленов, приторным запахом дорогого пчелиного воска и едва уловимым, удушливым ароматом увядающих лилий, которые слуги послушно меняли в огромных напольных вазах каждый вечер. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь узкие, высокие витражные окна, безжалостно резали глаза. В этих косых пыльных лучах лениво кружились микроскопические пылинки, и Алисии на мгновение показалось, что она сама — точно такая же серая пылинка, запертая в замкнутом пространстве огромного, роскошного склепа.
Каждый её проход по галереям неизменно превращался в безмолвный, лицемерный парад. Встречные придворные — лорды в бархатных камзолах, чьи животы едва удерживали золочёные пояса, и спесивые дамы в умопомрачительно широких юбках — тут же торопливо расступались, буквально вжимаясь в стены, чтобы освободить дорогу королевской крови. Мужчины низко склоняли напудренные головы, женщины опускались в глубоких, шуршащих шёлком реверансах, едва не касаясь носами холодного мрамора. Алисия шла сквозь эту расступающуюся толпу, словно ледокол сквозь крошево замерзшего зимнего пруда. Она держала подбородок высоко, её холодный взгляд скользил далеко поверх их сложных причёсок и напомаженных лиц. Бордовый макияж, непривычно тёмный, резкий и хищный для её обычно сдержанного образа, создавал вокруг неё невидимую, осязаемую стену. Придворные тихо, завистливо шептались за её спиной, стоило ей пройти мимо, обсуждая эту новую, мрачную деталь её туалета, но в лицо ей улыбались всё теми же фальшивыми, заученными годами улыбками.
Малая капелла встретила её благословенным полумраком, прохладой и густым запахом дорогого ладана. Колени принцессы привычно опустились на жёсткую бархатную подушечку перед позолоченным алтарём. Текст утренней молитвы отскакивал от зубов сам собой, без малейшего участия разума — она шептала нужные, правильные слова, глядя на старинное распятие, но её мысли были бесконечно далеки от бога. Она не просила спасения души. Она молилась лишь о том, чтобы этот бесконечный день закончился хотя бы на час быстрее. Чтобы удушающий корсет перестал резать рёбра, чтобы туфли не натирали пальцы, а тиара не давила на виски мертвенным грузом. Но впереди был главный кошмар, к которому её готовили всё утро — большой приём.
Тронный зал Валуа напоминал раскалённую печь, хотя официальная часть вечера только началась. Сотни восковых свечей в массивных, свисающих со сводов люстрах исходили невыносимым жаром и жёлтым воском, который то и дело с тихим шлепком капал на каменный пол, пачкая подолы платьев. Воздух здесь был настолько плотным, тяжёлым от смеси дорогих мускусных духов, пота сотен тел и паров кислого вина, что его, казалось, можно было резать кухонным ножом. На возвышении, в массивном кресле с высокой резной спинкой, сидел её отец — король Филипп. Его некогда величественная, грозная фигура теперь обмякла, лицо обрюзгло и покрылось нездоровой краснотой, а глаза, подёрнутые мутной пеленой старости и болезней, безучастно блуждали по залу, едва фиксируя происходящее. Тяжёлая золотая корона слегка съехала чуть набок, придавая правителю почти жалкий вид, но никто из министров не смел нарушить этикет и сказать ему об этом.
Алисия заняла своё законное, привычное место на второй ступени помоста, чуть левее отцовского трона. Её нежно-розовое платье красивым, выверенным шлейфом легло на потемневшие от времени мраморные ступени, создавая для толпы идеальную иллюзию невинного, чистого облака у подножия дряхлеющей, угасающей власти. Она замерла, послушно превратившись в прекрасную статую. Потянулись долгие, невыносимые часы дипломатического театра. Сначала — бесконечные послы, которые монотонно кланялись, зачитывали приветственные свитки на ломаной латыни и подносили короне дорогие дары, которые тут же, без лишнего шума, утаскивали в кладовые королевские слуги. Алисия едва заметно, механически кивала в нужные, прописанные протоколом моменты, её лицо оставалось безупречной маской абсолютного безразличия. Ей было откровенно скучно, но этот парад чужого тщеславия казался вечным.