Страница 85 из 110
Двадцать седьмого июня, в дождь, в красном уголке мастерской, Мишка встал, показал залу пятерню и объявил: «Вот. Крючок. Универсальный».
И уголок лёг.
И лёг весь, включая Сомова, включая Прохорова, включая деда Мещерякова, — и не смеялся один я, и я в тот день сидел и думал про журнал в коленкоровой обложке.
А Ганин это записал.
Он записал это тогда же, при всех, спросив, сколько раз, и получив ответ «всегда», и записал он это не в журнал, а отдельно — потому что в журнале такое не предусмотрено.
И четыре месяца оно у него лежало.
— Эдуард.
— Да?
— Ты это в июне записал.
— Двадцать седьмого июня.
— И оно у тебя лежало.
— Лежало.
Он поправил очки.
— Я вам тогда говорил, — напомнил Ганин, — что запись без принятых мер хуже, чем отсутствие записи.
— Не говорил.
— Значит, думал.
Домой я шёл в темноте.
Четвёртое ноября, пятница, до Октябрьских три дня, и в селе уже пахло праздником: топили бани, у клуба Пыжов с кем-то вешал полотнище.
Я нёс в кармане копию акта.
В том же кармане, где неделю назад лежала рекомендация Лапина.
Я шёл и думал не про Мишку и не про приказ.
Я думал про то, что двадцать седьмого июня в красном уголке сидело двадцать пять человек, и все двадцать пять слышали это его «всегда», и все двадцать пять засмеялись.
И один из них четыре месяца назад это записал.
И один — я — четыре месяца назад сидел и думал про то, что инструктаж защищает не человека, а от человека, и что руку всё равно сунут, потому что так быстрее.
И оба мы оказались правы.
Только он свою правоту записал, а я свою подумал.
Дома горел свет.
Я вошёл, разделся в сенях и остановился, потому что за столом сидели двое.
Мать и Людка.
Они не разговаривали. Они просто сидели за столом друг напротив друга, и на столе ничего не было, кроме лампы.
— Мам?
Мать подняла голову.
— Пришёл. — Она встала. — Ну, я к корове.
И вышла.
Вышла она в шесть часов вечера, когда до дойки было ещё полтора часа, и в телогрейке, накинутой поверх домашнего.
Людка сидела.
— Здравствуй.
— Садись, — сказала Людка. — Разговор есть.