Страница 73 из 110
И когда одного из них надо было убрать, убрали того, у которого была тетрадь и подпись, а оставили того, у которого не было ничего, кроме того, что все и так шли к нему.
Вот и весь механизм.
Никто никого не подсиживал. Все были правы: и Аркадий Павлович, которому нужен работающий бригадир, и Лобанов, которому нужен оклад и покой, и мужики, которым проще спросить у меня, и я, которому проще ответить.
Тридцатью девятью гектарами гидравлики Дудника это началось.
Мишка в те дни ходил с записной книжкой.
Книжку он завёл для Дробота: он туда записывал всё, что вспоминал из своего забайкальского опыта, и вспоминал он по три-четыре пункта в день, в самое неподходящее время.
— Петь, дай ручку.
— Ты чего опять?
— Вспомнил. Про сапоги.
Он записывал, шевеля губами, и книжка эта к концу октября распухла до двадцати с чем-то страниц.
Один раз он спросил у меня совета всерьёз.
— Слушай. Он же там будет один.
— Он там будет с сотней таких же.
— Ну да. — Мишка почесал затылок. — А если ему плохо будет?
— Тогда ему будет плохо. И он это переживёт.
— А если не переживёт?
Вот на этот вопрос отвечать было нельзя ни одним из тех способов, какими я располагал.
— Переживёт, Мишк.
— Ты откуда знаешь?
— Знаю.
Он посмотрел на меня и, что удивительно, не стал переспрашивать.
Он вообще в те две недели поумнел, и это было заметно, и мне это очень не нравилось, потому что за счёт чего он поумнел, было понятно.
Дома в тот вечер была Людка.
Она сидела с матерью, и они клеили конверты — не письменные, а те бумажные пакеты, в которые на свадьбе раздают гостинцы.
Клеили они их клейстером из муки.
— Сколько наклеили?
— Сорок. Ещё сорок надо.
Я сел и стал клеить третьим.
Клеить конверты — работа тупая и приятная, и первые минут двадцать мы клеили молча, и было хорошо.
Потом мать вышла к корове.
— Лобанова на склад переводят.
Людка подняла голову.
— Значит, тебя бригадиром.
— Не обязательно.
— Обязательно.
Она провела языком по краю бумаги и склеила.
— Петь.
— М.
— Бригадиру дом дают?
Я положил конверт.
Вопрос был совершенно нормальный, и задан он был совершенно спокойно, и любая женщина в этом селе задала бы его первым.
— Дают. Со временем.
— Со временем.
— Люд, там очередь тридцать один человек.
— Я знаю, сколько там очередь. — Я в сельпо работаю, мне про эту очередь каждый день рассказывают.
Она взяла следующий лист.
— Я не про очередь спрашиваю. Я спрашиваю, ты просить будешь.
Я молчал.
— Ага.
И стала клеить дальше.
Ночью я вышел на крыльцо.
Подмораживало. Лужи стояли ледяные, и лёд под сапогом лопался с тем особым осенним звуком, который бывает только в октябре и только по тонкому льду.
В новом доме у Ганиных горел свет.
Я стоял и думал про Кузьмина, про то, что через год потечёт труба, и про то, что виноват в этом будет не он.
Потом я подумал, что Кузьмин ошибся в одном.
Он сказал: «Тебе через год бригаду брать».
Не через год.
Через четыре дня.