Страница 20 из 110
— Пойду сниму щи. — Она ушла в дом.
Веник остался на крыльце.
Он постоял, поправил очки, и тут заметил, что я стою у забора и всё слышал, и на секунду страшно смутился, а потом сделал вид, что ничего не было.
— Спасибо вам.
— Не за что.
— Нет, я вам действительно…
— Эдуард. — Я поднял руку. — Не надо.
Домой я шёл через всё село.
По дороге я думал не про них.
Я думал, что кальсоны Гнидина висят на верёвке и что их надо вернуть выстиранными, и что герань Мокеихе надо отнести не позже пятницы, иначе она придёт сама с распиской, и что расписка эта лежит у неё за иконой и переживёт нас всех.
Потом я всё-таки подумал про них.
Подумал я вот что: что человек может четыре дня копать яму, топить печь в тридцать градусов и написать девятнадцать правдивых пунктов, — и всё это будет стоить меньше, чем пять минут вранья, сказанного вовремя и с хорошим лицом.
И что он это только что понял.
И что она поняла это давно, а сегодня узнала, что он про неё думает.
Дальше я про это думать не стал, потому что дальше начиналось про меня, а мне двадцать три года и через два месяца сенокос, уборка и ещё сто дел.
Мать сидела дома довольная собой сверх всякой меры.
— Ну?
— Уехали.
— А щи ели?
— Ели.
— Много?
— Мам, они по два раза брали.
Мать кивнула так, будто вопрос решался именно этим.
— Ниночка молодец.
— Молодец.
— Она бойкая.
— Бойкая.
— Это хорошо. — Мать убрала со стола. — С таким мужиком надо бойкой быть, а то он её со своими бумажками в гроб вгонит.
Я ел и молчал.
Ночью, когда шёл в сени, посмотрел в окно.
Свет у них горел. В окне висела клавдиина зелёная занавеска, тяжёлая, конторская, и сквозь неё ничего не было видно, и из-за этого дом выглядел особенно жилым.
Яма как была, так и стояла — метр восемьдесят, недокопанная, с валом земли по краю.
Про неё за весь день не спросил никто.