Страница 16 из 110
— Слушай. — Я стряхнул пепел через забор. — А чего ты заявление не написал? Написал бы: так и так, прошу выкопать яму. Тебе бы её, может, и выкопали.
Ганин попил и поставил ведро.
— Заявление — это просьба, — сказал он. — Я не прошу. Я фиксирую.
Я стоял и курил.
Он вытер лицо рукавом и посмотрел на меня, и в первый раз за эти дни лицо у него сделалось не деловое, а какое-то другое.
— Спасибо вам.
— За что?
— За сегодня. Про Гнидина.
— Я не за тебя.
— Я знаю. Но всё равно спасибо.
Он полез обратно в яму.
Я постоял ещё немного, докурил и пошёл, и уже от угла слышал, как там за забором ровно, через равные промежутки, ударяет о землю штык.
Дома мать спала.
Я поел холодной картошки прямо из чугунка, стоя, и подумал, что смешной человек оказался упрямым, а это, вообще-то, редкость: смешные обычно ломаются на второй день, потому что им невыносимо быть смешными.
Потом подумал, что вторник — это три дня.
Потом посчитал, сколько осталось до сенокоса, вышло одиннадцать, и на этом я думать перестал и лёг.
Ладони к утру прошли.