Страница 13 из 110
Глава 4
В понедельник у меня с утра горели ладони.
Не болели, а именно горели — тем ровным тупым жаром, какой бывает после двух дней клёпки, когда молоток отдаёт в кисть по семьсот раз за смену. Я их вечером мазал сметаной, потому что мать велела, и утром они всё равно горели, и я взял молоток и пошёл клепать дальше.
Второй нож был хуже первого.
На первом сегменты снялись как по маслу, а на этом заклёпки за десять лет разбило в грибок, и каждую приходилось высверливать. К девяти я высверлил девятнадцать штук и стал прикидывать, что до обеда не управлюсь, а после обеда меня посылают на пар.
В воротах появился Пыжов.
Он шёл спиной вперёд и что-то говорил, а за ним шёл Ганин.
На Ганине была та же белая рубашка, но уже с закатанными рукавами, и всё те же городские ботинки, которые после ямы выглядели как ботинки, побывавшие в яме. Портфель он держал двумя руками, перед собой.
— Вот мастерская, — объявил Пыжов. — Тут у нас Николай Фомич.
Сомов вышел из конторки и посмотрел на них без выражения.
— Это ко мне?
— Это по технике безопасности. Он теперь у нас будет.
— Где будет?
— В смысле «где»?
— Ну где он будет. Сидеть.
Пыжов открыл рот и закрыл.
Про это, судя по всему, не подумал никто. Ганина оформили приказом с первого июня, дом ему выделили ещё в марте, а стол ему не выделили никогда, потому что должность была новая, а площади старые.
— Ну… — Пыжов огляделся. — В конторе.
— В конторе у Гаврилыча два кабинета и коридор, — заметил Сомов. — В коридоре у нас автобусное расписание висит.
— Значит, под расписанием.
Так и вышло.
К среде Ганину поставили в коридоре конторы стол — списанный, из бухгалтерии, с ящиком, который не выдвигался, — и под этим расписанием он просидел до октября.
— Николай Фомич. — Ганин переложил портфель. — У вас журналы инструктажа где?
Сомов посмотрел на него.
— Какие журналы?
— Регистрации инструктажа на рабочем месте. Вводного, первичного, повторного.
— Это к Тимофееву.
— А у Тимофеева они есть?
— У Тимофеева всё есть. — Сомов ушёл в конторку.
Акт он принёс в правление во вторник, а обходить с ним начал ещё в понедельник после обеда.
Я это видел не целиком, а кусками, как все.
Сначала он появился у кузни.
Я в это время был там же — приехал высадить полдюжины заклёпок, которые не брала дрель, и стоял у горна, качал мех и ждал.
Гуров выслушал его целиком.
Он единственный за весь день выслушал целиком: не перебил, не хмыкнул, не отвернулся к работе на третьем пункте. Стоял с молотком в опущенной руке, смотрел в землю перед собой и слушал все восемь пунктов, включая обои и отмостку.
Ганин дочитал и протянул бумагу.
— Не подпишу, — сказал Гуров.
— Могу я узнать почему?
— Я в бумагах не понимаю.
— Я объясню.
— Не надо.
Ганин кивнул, убрал акт и пошёл к воротам, и уже в воротах Гуров его окликнул.
— Слышь.
Ганин обернулся.
— Ты не бросай. — И Гуров взялся за молоток.
Больше он в тот день не сказал ничего вообще, а Ганина видели потом у гаража, у склада, а после обеда он пришёл в мастерскую.
Бумага у него была написана от руки, в трёх экземплярах, одинаковым мелким ровным почерком, без единой помарки.
Сверху стояло: «АКТ обследования технического состояния жилого дома по ул. Новой, д. 4».
Дальше по пунктам.
— Николай Фомич, я вас попрошу ознакомиться и подписать как члена комиссии.
Сомов вытер руки, взял бумагу и стал читать, шевеля бровями.
Читал он долго.
— Тут написано: отслоение обоев по верхнему шву в обеих комнатах на протяжении соответственно два и четыре и три и одна десятых метра.
— Да.
— Ты их мерил?
— Мерил.
Сомов положил бумагу на верстак.
— Не подпишу.
— Почему?
— Я по мастерской. По домам не я.
— А кто?
— Не знаю.
Это был честный ответ, и он был вдобавок правдой.
Ганин забрал бумагу, поблагодарил и пошёл к следующему.
Следующим оказался Твердохлеб.
— Я неграмотный, — объявил Твердохлеб.
— Вы в мае расписывались в ведомости.
— Так то в ведомости.
Дудник пообещал подписать, если подпишет Сомов. Прохоров объяснил, что Ганину надо не сюда, а к прорабу, и что прораб в отпуске до июля. Мещеряков-дед посмотрел бумагу, вернул и попросил больше к нему с этим не подходить. Клюев поинтересовался, наливают ли за подпись.
Мужики к этому времени бросили работу и следили за процессом с открытым удовольствием.
Самое интересное было в том, как он это переносил.
Он не обижался. Не начинал объяснять по второму разу, не повышал голоса, не краснел и вообще никак не менялся в лице. Выслушивал отказ, кивал, аккуратно убирал бумагу в портфель и шёл к следующему.
Так ходят с ведром по дворам, когда собирают на похороны.
До меня он добрался к четырём.
— Пётр… простите, отчество?
— Просто Пётр.
— Пётр. Я вас попрошу ознакомиться.
Я вытер руки о штаны и взял.
Читал я быстро, потому что за тридцать лет прошлой жизни через мои руки прошло, наверное, тысячи полторы актов, и первое, чему там учишься, — смотреть не текст, а шапку и низ.
Шапка была составлена грамотно.
Низ был пустой: три графы под подписи членов комиссии и строка «Акт направлен:» — а после двоеточия ничего.
— Кому направишь?
— В правление.
— А потом?
Он подумал.
— В зависимости от резолюции.
Я отдал бумагу обратно.
— Не подпишу.
— Могу я узнать почему?
— Можешь. — Я взял молоток. — От этой бумаги будет хуже тебе.
Ганин постоял.
— Мне уже хуже. — И он пошёл дальше.
Первым подписал Гнидин.
Он подписал не читая: взял, спросил «тут?», расписался и вернул. Зачем он это сделал, было понятно любому. В бумаге стояло, что дом негодный, а Гнидину нужно было, чтобы дом был негодный, потому что тогда получалось, что его отдали зря.
Вторым подписал Мишка.
— А чего будет-то? — спросил он.
— Не знаю.
— Совсем не знаешь?
— Совсем.
Мишка расписался с большим удовольствием, поставив внизу завиток, и потом три дня всем рассказывал, что он в комиссии.
После обеда меня отправили на пар, и до восьми я ходил челноком по сорока двум гектарам.