Страница 101 из 110
— Ты почему три месяца не шёл? — спросил Митрич.
— Некогда было.
— Врёшь.
Выговорил он это спокойно, без всякого нажима.
— Ты не шёл, потому что тебе от Лапина было легко получить, а от меня будет неприятно, — продолжал Митрич. — И ты правильно понимал.
Я молчал.
— Ну давай. Отвечай.
— На что?
— На то, зачем ты вступаешь.
Вот этого вопроса я ждал.
Я к нему готовился, честно говоря, с ноября, и у меня было заготовлено три ответа, и все три были приличные.
Первый — про то, что должность требует.
Второй — про то, что я хочу иметь возможность влиять на решения, а без билета на правлении ты присутствуешь, а не решаешь.
Третий — про отца.
Я начал со второго.
— Я хочу иметь возможность влиять на…
— Стоп.
— Ты мне тут не рассказывай. Мне восемьдесят три года. Я в партии с сорок четвёртого. Я таких, как ты, видел столько, что ты себе не представляешь.
Он снял очки и стал их протирать.
— Ты работящий. Голова у тебя есть, я в прошлом году слышал. Из тебя выйдет председатель, если не сопьёшься.
— Спасибо.
— Это не похвала. Я констатирую.
Он надел очки.
— Я тебе рекомендацию дам. И дам сегодня, я её дома напишу. Только я сначала одно услышу.
— Что?
— Правду.
Я сидел на скамейке в фойе клуба.
Мимо шли люди, гардероб гудел, кто-то в углу громко пересказывал выступление Сычёвой, и было слышно, как Верка гоняет пацанов от буфета.
— Не понимаю, что вы хотите услышать.
— Понимаешь.
Он повернулся ко мне всем корпусом.
— Скажи мне вслух, — потребовал Митрич, — что ты вступаешь, потому что без этого тебя дальше не пустят.
Я молчал.
— Скажи, — повторил он.
— Дмитрий Егорыч…
— Скажи, Лыткин. Одно слово.
И я сказал.
— Потому что иначе меня не пустят дальше.
Митрич кивнул.
— Вот и хорошо.
— Что хорошо?
— То, что ты это вслух выговорил.
Он положил руки на колени.
— Я тебе объясню, зачем заставил. Не для того, чтоб унизить. Ты, я вижу, обиделся.
— Не обиделся.
— Обиделся, ну да ладно.
Он помолчал.
— Тут вот какая штука. Вступают все одинаково. Кто-то верит, кто-то не верит, а вступают одинаково — потому что без этого нельзя. И это, Лыткин, не грех. Это положение вещей.
— А что грех?
— А грех — это когда человек себе двадцать лет объясняет, что он вступил по убеждению.
Он посмотрел на меня.
— Ты сейчас выговорил это вслух. Ты это будешь помнить. И через двадцать лет, когда всё повернётся, ты не будешь врать ни другим, ни себе.
Я сидел и смотрел на него.
Ему было восемьдесят три года, он был в партии с сорок четвёртого, он в феврале прошлого года встал и объявил, что три года подписывал что принесут и что это его вина.
И он сейчас произнёс: «когда всё повернётся».
— Дмитрий Егорыч. А почему «когда»?
Митрич встал.
— Потому что всегда поворачивается. Я четыре раза видел.
Ситников в это время стоял у стены.
Он стоял метрах в пяти, у стенда, и делал вид, что читает объявление, и, судя по всему, слышал весь разговор от начала до конца.
Митрич его тоже видел.
— Владимир Гаврилович!
Ситников обернулся.
— Я Лыткину вторую даю. Завтра принесу.
Ситников кивнул.
— Хорошо, Дмитрий Егорыч.
— Ты его на бюро когда ставишь?
— В марте.
— Ставь.
И Митрич пошёл к гардеробу, а Ситников остался стоять у стенда.
Он стоял и смотрел в пол.
Я поймал его взгляд один раз — он поднял глаза и тут же опустил, — и в этот момент я вспомнил, как он в октябре, в темноте у забора, выговорил: «Я тебе в феврале не помог. Я тебе не буду объяснять почему».
Он мне так и не объяснил.
Ни в феврале восемьдесят четвёртого, ни в марте, ни в апреле.
Домой я шёл в шестом часу.
Было девятнадцатое февраля, оттепель, первая за зиму: снег осел, с крыш капало, и в воздухе стояло то мокрое, от чего сразу вспоминаешь про весну, хотя до неё ещё полтора месяца.
Я шёл и подводил год.
Год назад в этот же день я стоял на этой сцене и говорил двадцать две минуты, и меня ударили при трёхстах человеках, и я после этого месяц ходил и не понимал, что теперь будет.
А теперь я сидел в президиуме.
У меня бригада, оклад сто девяносто, две рекомендации, в марте бюро, в докладе председателя три моих слова, и я за это заплатил ровно двумя людьми и одной ненаписанной строчкой в замечаниях к докладу.
Всё сходилось.
И вот это «всё сходилось» было ровно то самое, что мне в ноябре выложила Людка, только другими словами.
Дома топилась печка.
Мать сидела, разбирала семена в блюдце — она их всегда разбирала в феврале, — и, когда я вошёл, подняла голову.
— Ну?
— В марте на бюро.
Мать кивнула.
— Митрич дал?
— Дал.
— Ну и хорошо.
И стала разбирать дальше.