Небесный этюд. Дилогия

Таблицу повесили на дощатую стенку и подсветили лампой. Полковой врач передвинул ее дважды.

Я разделся до пояса, потом оделся, дышал, приседал двадцать раз и стоял с закрытыми глазами, вытянув руки. Бедро прощупали, поворочали ногу и заставили пройтись туда‑сюда. Лёгкие слушали долго, дольше, чем я хотел.

– Хрипов нет. – Женщина‑военврач отняла трубку и подышала на пальцы.

– Жёсткое дыхание, – отозвался Дробышев. – Декабрь, крупозная. Верхушки?

– Чисто.

Потом дошло до глаза.

Я знал, что будет с самого начала месяца и, если честно, из‑за этого и не спал толком последние две ночи.

Закрыли правый. Я начал сверху и пошёл вниз, и на седьмой строке остановился.

– Дальше.

– Дальше не разбираю.

Дробышев подвинул лампу сам, потом отвёл её и посмотрел на меня.

– Не разбираете или не видите?

– Не вижу, товарищ майор.

В землянке стало тихо. Полковой врач кашлянул коротко, полез в свои бумаги и достал листок из госпиталя – тот самый, с моей февральской комиссией, где было написано «компенсирует».

– А это кто писал?

– Окулист. Старик. Фамилию не помню.

Тут я не соврал. Фамилию я забыл, ещё не уехав из госпиталя.

Дробышев читал листок долго. Потом сложил его, положил на стол и постучал по нему пальцем.

– Соколов, вы понимаете, что дальномерность бинокулярная?

– Понимаю.

– И как вы её замещаете?

Врать нельзя было. И правду говорить не хотелось – она состояла в том, что я считаю по кольцу прицела, укладываю в него размах и по тому, как быстро он растёт, беру дистанцию, и что это счёт, а не зрение.

– Кольцом, товарищ майор. У прицела кольцо, размах в него укладывается. Если он растёт быстро – близко. По этому и держу.

– Считаете?

– Считаю.

Женщина‑военврач посмотрела на Дробышева. Дробышев продолжал задумчиво глядеть на меня.

– Девять сбитых, – сказал он в бумагу. – Из них шесть после ранения?

– Пять, товарищ майор.

Он ещё помолчал.

– Ладно. Летать вам никто не запретит, вас командир ваш из‑под меня выдернет через голову дивизии, и я это знаю не хуже вас. Пишу: годен, ограничений по полётам нет. Только имейте в виду: правый у вас теперь работает за двоих, и уставать он будет всё раньше. Как начнёт садиться к вечеру – обращайтесь к врачу сразу, а не когда совсем прижмет.

Он писал и говорил, не поднимая головы, и почерк у него был мелкий и очень аккуратный, что показалось мне странным для медика

Я вышел на улицу и постоял.

Было плюс два, с крыши землянки капало в накатанную колею, и от стоянки тянуло бензином и разогретым маслом, там как раз запускали, и мотор схватил не сразу, а с третьего раза.

Кондрат шёл ко мне через поле, огибая лужи, и по шагам его я понял, что он всё уже знает – на аэродроме такое узнают раньше, чем сам скажешь.

– Ну что, командир?

– Годен.

Он вытер ладони о штаны, хотя они были чистые, и молча пошёл обратно к машине, и только шагов через десять обернулся.

– Так я чехол‑то снимаю?

– Снимай.