Небесный этюд. Дилогия

Транспортники дошли. Пять из шести сели на площадке, а шестой поймал очередь в правый мотор ещё над Доном, тянул на одном и сел на брюхо в трёх километрах от неё, в поле. Экипаж вылез. Груз частично сгорел.

Всё это мы узнали уже на земле, от Голубя, который дрался вдвоём с Гавриловым против троих двенадцать минут и привёл машину с двадцатью двумя дырками.

Дырки считал Кондрат, вслух, обходя её по кругу с мелом, и на девятнадцатой сбился и начал сначала. Две были в стабилизаторе, одна прошла в полуметре за бронеспинкой. Голубь при этом стоял в стороне, курил и не подходил смотреть.

Гаврилов сел последним и заглушился не сразу.

Он посидел в кабине, потом вылез на плоскость, спрыгнул и пошёл, и его повело в сторону, и он сделал вид, что так и хотел. Ему было двадцать лет, и в этот день он первый раз в жизни дрался один против двоих, потому что его ведущий ушёл.

Батя ждал у КП.

Он не орал. Он вообще ничего не говорил минуты полторы, стоял и глядел на нас двоих тем своим долгим просвечивающим взглядом, и Гуреев рядом с ним держал планшет и в разговор не лез.

— Воронов. Из строя тебя кто выпустил?

— Я подранка добивал, товарищ капитан. Он мой.

— Твой. — Батя кивнул. — Двенадцатый твой. А шестой Ли-2 чей?

Пётр молчал.

— В нём сидело четверо и три тонны. Люди живы. Не твоей заслугой. — Батя повернулся ко мне. — Соколов. Ты сектор бросил.

— Бросил, товарищ капитан.

— Второй раз за войну ты у меня уходишь без команды, и второй раз тебе везёт. — Он помолчал. — Летом я Воронову при всём полку сказал: ещё раз ярус бросит — сниму с полётов. А нынче ушли двое, и второй — ты.

Я стоял и не находил, что ответить.

— Товарищ капитан. — Голубь шагнул вперёд. — Разрешите.

— Ну.

— Соколов пошёл за ведущим второй пары, чтоб его оттуда вытащить. Он это в эфир доложил, я слышал. Не за сбитым пошёл.

— Я слышал тоже, — Батя не отвёл глаз. — Оттого и разговариваю с вами, а не пишу. Пиши я сейчас — писал бы про самовольный уход за линию с оставлением прикрываемых. Это, Воронов, называется по-другому и рассматривается в другом месте. Ты знаешь, в каком.

— Знаю.

— Обоим по взысканию, причина — в журнале. — Батя отвернулся, потом остановился. — И вот ещё что. У меня в полку девятнадцать машин и семнадцать лётчиков, и завтра работа. Не будь этого — пошло бы бумагой, а не журналом. Идите.

Пётр дошёл до капонира, сел на снарядный ящик и стал стягивать шлемофон, и стягивал его долго, потому что руки у него ходили ходуном.

— Ты чего за мной попёрся.

— А ты как думаешь?

— Не надо было.

— И что теперь?

Он сидел, свесив руки между колен, в той самой позе, в какой сидел в госпитале, когда учился садиться.

— Я его видел, — выговорил он наконец. — Он на брюхо сел и вылезал. Живой вылезал. И я подумал: этот вот живой, а она…

Он не договорил.

Про то, что он делал на дороге, он не сказал ни слова, ни тогда, ни после.

Я сел рядом на другой ящик.

Сказать ему было что. У меня внутри лежало целое здание из догадок: тамбовские, Моршанск, Кузнецовы, дом, который он собрался ставить, портрет над камином и бабушка, которая поправляла отца насчёт наградной книжки. Из этого здания следовало, что Маша жива, что она его дождётся, что через двадцать лет он будет сидеть под этим портретом, и что бояться незачем.

А ещё из него следовало, что я мог перепутать и всё. Скажи я сейчас — и он мне поверит.

— Она жива, — сказал я.

Он поднял голову.

— Ты почём знаешь?

— Не знаю. — Я смотрел на поле, на укатанную полосу, на Патрона, который тащил от кухни что-то в зубах. — Знаю, что пока не пришло, ничего не решено.

Патрон дотащил свою добычу до нас, положил на снег, сел и стал ждать похвалы.

Это была стреляная гильза, здоровая, от чего-то зенитного, и он смотрел на неё, потом на нас, потом снова на неё.

Пётр нагнулся и потрепал его за ухо здоровой стороной ладони.