Небесный этюд. Дилогия

Лицо у него было розовое и глянцевое, брови не отросли, справа под скулой держалось тёмное. На ветру глаза, видимо, слезились, и он вытирал их тыльной стороной кисти, как привык в госпитале.

— Ну и место, — выговорил он вместо здравствуй. — Голо-то как.

— Не то слово.

— Печку хоть дали?

— Дали.

Он огляделся, увидел стоянку, машины под сетями и остановился.

Стоял он долго. Я не мешал.

— Морда, — определил он наконец.

— Все так говорят.

— Тяжёлая на носу поди?

— Есть такое. И жарко в ней, как в бане.

— Да это ничего, — он щёлкнул костяшкой, одной, большим пальцем. — Жар я перетерплю.

Летать ему дали через четыре дня, после комиссии, зачёта у Заболотного и двух провозных на УТИ. С машиной он сошёлся быстро.

Пары Батя объявил в землянке, мелом по фанерке, потому что разграфлённый лист у него кончился, а нового не завезли.

— Голубев — Соколов. Воронов — Гаврилов. Ходите четвёркой, в паре не путайтесь. Верх мой.

— Товарищ капитан, — Пётр поднялся. — Разрешите вопрос.

— Ну?

— Мы с Соколовым в одной четвёрке?

— В одной. — Батя посмотрел на него своим долгим просвечивающим взглядом. — Тебе это зачем?

— Так. Порядок люблю знать.

Он сел, и когда садился, посмотрел на меня искоса. Про место, которое я обещал ему придержать, ни он, ни я вслух не сказали ничего.

Ввели нас в дело второго ноября.

Подняли по тревоге, в начале второго, когда полк обедал. С разъезда сообщили о подходе группы: наши эшелоны стояли под разгрузкой третьи сутки, и всё, что там стояло, немцу очень хотелось накрыть.

Взлетели вчетвером. Я оторвался вторым, пристроился к Голубю и полез следом за ним вверх, и вертикаль эта после ЛаГГа всё ещё казалась мне читерством.

Первыми нас встретили свои.

От разъезда потянулись дымные шапки — разрывы легли ниже и левее, потом ближе, потом одна хлопнула так, что машину подбросило.

— По нам бьют, — доложил я.

— Вижу. — Голубь отвернул к югу и полез выше. — Гаврилов, не шарахайся! Держи строй!

— Держу, — отозвался Гаврилов не своим голосом.

Щит мой, значит, ещё не дошёл до всех, или дошёл, да с четырёхсот метров при таком свете человеку внизу все морды на одно лицо.

Немцев мы взяли с превышения, из-под солнца, минуты через три.

Шесть «юнкерсов» шли плотно, ступенькой, а над ними в стороне и выше болталась пара «худых» прикрытия, и болталась она беспечно, потому что до сих пор здесь их встречали ЛаГГи и встречали снизу.

— Атакую ведущего, — бросил Голубь. — Сокол, за мной. Воронов — на прикрытие.

— Понял, — Пётр ушёл вправо и вверх, и Гаврилов пошёл за ним.

Мы свалились сверху сзади.

Голубь взял ведущего, я — того, что шёл слева от него, и в кольце прицела чужой размах вырос быстро, куда быстрее, чем я привык. Я досчитал до своего числа и нажал.

Две пушки у оси дали короткую, сухую очередь, и машину повело от отдачи меньше, чем ЛаГГ. Снаряды легли по левой плоскости и по мотору, я довернул на полградуса и добавил, и из-под капота «юнкерса» вырвалось сначала белое, потом чёрное.

Он вывалился из строя вправо, и строй разъехался.

Дальше быстрее. Сверху упало прикрытие, я услышал в наушниках, как Пётр коротко бросил Гаврилову «вверх», и увидел, как оба «худых» проскочили мимо нас вниз, потому что рассчитывали на другую скорость.

Я потянул вверх за ведущим.

Он ушёл на солнце, и я пошёл за ним, и на подъёме мне пришлось выбирать между тем, чтобы догнать, и тем, чтобы удержать своего. Я выбрал последнее.

— Сокол, где ты?

— Справа сзади.

— Дальше не лезь. Мы их отогнали, и ладно.

Бомбы «юнкерсы» побросали в поле, не доходя до эшелонов километра три. Считать, много ли пользы вышло от нашей четвёрки, я в тот день не стал.

На посадке меня опять пробрало холодом, когда я вылез на плоскость. В кабине я снова взмок насквозь, ноги были ватные, и во рту стояла кислятина от угара.

Пётр подрулил через две стоянки, вылез и пошёл ко мне через поле, стягивая на ходу шлемофон.

Лицо у него на воздухе блестело, глаза слезились, и он их вытер.

— Слышь, Сокол.

— Ну?

— Она та-а-к вверх идёт…

— А то!

— Я на ней от него вверх ушёл, — он показал рукой, ладонью вверх, и рука пошла косо и высоко. — Понимаешь? От «худого». А на ЛаГГе я бы не ушёл, — он опустил руку, подумал и щёлкнул костяшками, всеми по очереди. — Пойдём-ка жрать. Я с утра не ел.

К кухне мы дошли последними, и Спиридоныч постучал черпаком по краю котла, как он всегда стучал, и отвалил нам обоим сверх нормы, потому что котёл всё равно надо было выскребать.