Страница 6 из 167
И тут пошел слух: топят баню. Днем полетали отлично, прикрыли переправу, и обошлось без потерь. Так что банька была прямо праздник. Пришлось согнуться в три погибели, чтоб зайти во врытую в косогор землянку с низкой дверью. Каменка вполне приличная, пусть и из битого кирпича, полки в два яруса. Плеснули на печь — ухнуло паром до потолка, обдало так, что дух перехватило, а следом по всему телу растеклась тяжёлая, сладкая истома. Кто-то охал, кряхтел, кто-то хлестался веником и блаженно поругивался. Распаренная берёза щипала в носу. Минут за десять с меня будто смыло всё — шок от произошедшего, страх сболтнуть лишнее и, разумеется, тоску по моей настоящей жизни. Просто сидел в пару и жмурился.
После бани мы в чистом сидели разморённые, красные, лёгкие. На ужин каша с тушёнкой, и старшина выставил положенное, те самые фронтовые сто грамм. Разливали по кружкам бережно, чтоб не расплескать. Первую по традиции опрокинули, не чокаясь. За Пантелеева и за всех, кто не вернулся. Выпили, закусили хлебом. И только потом за столом возобновились разговоры. Кто-то потянулся к кисету, свернул козью ножку и пустил кисет по кругу.
Вышли подышать свежим воздухом, расселись на завалинке, кто-то подтащил еще чурбачков. Высокий парень, который помог мне найти вещмешок, вынес гармонь. Ерёма начал тонким голосом, подхватили ещё двое, и поплыли над тёмным полем негромкие песни. Большинство мне были незнакомы, а вот про разлуку с любимой что-то такое напевал прадед. Слов я толком не знал, только губами шевелил, а в глазах щипало.
Голубь сидел чуть в стороне на ящике, курил. Орден тускло поблёскивал на груди. Поймал мой взгляд, коротко мотнул головой, мол, иди сюда.
— Оклемался, салага?
— Уже лучше, товарищ старший лейтенант.
— Не «выкай». В воздухе некогда. И сядь уже. — Он затянулся, глянул на тлеющий уголек самокрутки. — Ты вчера дельно орал. Про пару снизу вовремя. Откуда высмотрел?
Опасный вопрос. Я пожал плечами, устраиваясь на старой катушке из-под кабеля:
— Да само вышло. Саданулся вон потом.
Голубь усмехнулся, выпуская клуб дыма, при этом глаза его вовсе не улыбались.
— Иных так пришибет, что вовсе летать разучатся. Ладно! — хлопнул он меня по плечу. — Оклемаешься, пойдёшь ко мне ведомым. — Он сплюнул, растёр сапогом. — И запомни, твоя задача — стеречь хвост, а не сбивать все, видишь. Кинешься за славой, свалят тебя, а следом и меня. Ясно?
— Да, — буркнул я.
Элементарная тактика. Только у нас за ошибки двойку в журнал влепят, а тут головой отвечаешь, и не только своей. Голубь неспеша приподнялся и пошел в хату. А меня первый раз за сутки окатило радостью. Возьмут в пару. Значит, не зря навыки, чутьё, тыщи часов на тренажёре. Окрыленный, я заторопился внутрь к своим. Тут и там перебрасывались шутками, старики по-доброму задирали молодых.
Уже в темноте дверь хаты скрипнула. Я догадался, кто, ещё до того, как повернулся ко входу. Все за столом разом подобрались. Ерёма начал было рассказывать про свой первый вылет и замолк на полуслове. Оборвался чей-то смешок. А вот и Батя. Невысокий, кряжистый, лицо в морщинах. Цепкий взгляд серых глаз будто рентгеном всех просвечивает. Постоял пару секунд и двинулся в мою сторону. Только когда он подсел ко мне, ребята вокруг чуть расслабились.
— Лежать бы тебе, — это он вместо «здравствуй».
— Виноват, товарищ капитан. Ноги сами.
Комэск оглядел меня так, словно прикидывал, годен или списывать.
— Знаешь, Соколов, я тебя другим помню. Мямля мямлёй прибыл, за штурвал садился, чуть не крестился. А тут сбил мессера, пару прикрыл, орал в эфир так, что Голубь тебя за старого принял.
Снова подозрения. Вдруг кто-то доложил наверх, и за мной уже присматривают? В груди похолодело, но лицо я держал.
— Так это… — Я повёл глазами на бинт. — Ушибся, товарищ капитан.
Батя смотрел долгую секунду. Потом уголок рта у него дрогнул.
— Бывает, — сказал он. — У меня в ту, германскую, земляк с коня навернулся. Дурак дураком был, а как поправился, грамоте за месяц выучился. — Он помолчал, глядя мимо меня. — Вот что, летать тебе рано, доктор не пустит, и правильно. Побудешь при Кондрате, на разборах посиди, послушай. Небо дурака враз наказывает. Разок зевнёшь, и всё, отзевался. — Глянул так, будто я в любую секунду могу что-то учудить, но смягчился: — И шоколад из-под подушки достань. Не принято у нас по углам заначки прятать.
С этими словами капитан поднялся и отошел переговорить с другими. Я хмыкнул, а потом и вовсе тихонько засмеялся первый раз с той грозы. И заначку разглядел, от такого ничего не утаишь.
Ночь я не спал. Смотрел, как в оконце синева густеет до черноты, а после сереет к утру. Я не проснусь в Краснодаре. Не будет больничного современного уюта, матери, телефона на тумбочке. Головой я принял это еще вчера, а нынче дошло уже до сердца. Все всерьёз и надолго. Может, насовсем.
Раньше я жил играючи. Волновался перед зачётами, планировал, где в увольнительные с приятелями погулять. Блокнот с самолётами прятал под партой. А теперь меня вышвырнуло в чужую жизнь без всяких ориентиров, всучили чужое имя. Есть лишь один-единственный козырь — руки, которые помнят то, чего тут ещё не выдумали.
Эх, прадед, молодой, при орденах. И отец из года в год: «Ты хоть знаешь, кем был твой прадед?». Проспал, мимо ушей пропустил самое важное. А теперь вот сижу внутри его времени, дышу той же пылью, ем тот же хлеб, и бежать некуда. Ну что ж, раз влип, влипну как следует. Не мямлей, каким помнили Кольку. И не посрамлю. Кого именно, я сам ещё не разобрался, а всё же не посрамлю.
За стеной заворочались, кашлянули, чиркнули спичкой. Светало.
— Подъём, соколики! — гаркнул со двора чей-то бодрый голос. — С рассветом полетим. Зазря, что ль, керосин жгём!
Я спустил ноги, сел. Голова качнулась, поплыла было, и устояла. Шмели тоже проснулись, загудели. Я нашарил сапоги. Побуду пока «помощничком» у Кондрата.