Страница 29 из 167
Я посидел, погонял эту мысль так и этак, поискал в ней подвох. Подвоха не было. Значит, тут и жить, как живут все они: Кондрат, Голубь, Кузьмин, Ерёма, тот тамбовский с горбатых, что сгорел у нас на глазах. Никто из них не ждал, что проснётся.
За спиной Кондрат звякнул ключом по железу и обругал темноту.
Машина моя темнела у капонира, зачехлённая. Заплата Кондрата на плоскости, царапина на фонаре от осколка, свежая дырка от нынешней лобовой — её Кондрат обвёл мелом, чтоб с утра не искать. Я поглядел на неё и вспомнил ни с того ни с сего, как рисовал самолёты. Под партой в блокноте, всё, что летало. Забыл про это напрочь, а тут руки сами захотели.
Клочок обёрточной бумаги нашёлся у старшины — газет было мало, ими дорожили. Я примостился к свету и повёл огрызком карандаша свою машину: обводы, горб фонаря, нос, ту самую заплату. Штрих, другой.
Подсел Ерёма, заглянул через плечо.
— Ух ты, — выдохнул он тихо. — Живая. Как настоящая. — Помолчал, посопел. — Слышь, Сокол. А меня нарисуешь?
— Тебя?
— Ну. Как я у машины стою. — Он смутился, поскрёб затылок. — Домой послать. Матери. Пущай видит: при деле сын, лётчик. — И спохватился, добавил деловито: — Ты меня только это… изобрази получше как-нибудь. Я ж не такой красавчик, как ты. Но чтоб солидно. Чтоб при машине, по-геройски.
— Стой прямо. Подбородок выше.
Он встал у крыла, руку на борт, пилотку набок, и замер, боясь дышать. Плечи я ему прибавил. Уши, что торчали из-под пилотки, малость подобрал, но не сильно — чтоб мать всё-таки узнала.
Из темноты подтянулся Лукин с гармонью под мышкой, поглядел, сел рядом и стал ждать. За ним ещё кто-то. Ерёма, не поворачивая головы, сообщил в пространство, что он первый занял.
Карандаш я в тот вечер сточил до половины. Бумаги оставалось листка на два, а желающих набиралось больше, и я прикинул, что надо будет попросить у Гуреева оборотов от старых сводок. Он не жадный, даст.