Небесный этюд. Дилогия

Он как всегда сказал это ничего не выражающим тоном, как будто только что ничего не произошло. Я пристроился слева и сзади и пошёл рядом. Голубь держал высоту, но шёл медленнее обычного, и на развороте у реки его вынесло наружу метров на полста. Я тогда решил, что у него побита плоскость.

‐ Первый, я пятый. Как машина?

Он ответил не сразу.

‐ Идёт.

Больше он в эфире не сказал ничего до самого поля, кроме одной фразы. Километров за десять он вызвал Мезенцева и велел ему встать справа и не отходить.

На поле он пошёл на посадку первым, хотя вообще‑то всегда садился последним. Ведущий смотрит, как сели остальные, а потом уже сам. Это была его фишечка ещё с сорок второго. Он сел чисто и коротко у самой границы и покатился, не поднимая хвоста, до конца полосы.

Я сел третьим и на пробеге ещё ничего не понял. Потом увидел, что его машина стоит поперёк съезда с работающим винтом. Мезенцев был там первым. Он стоял на плоскости и обеими руками тянул фонарь назад, а тот сдвигался максимум на ладонь.

Кондрат сходил за монтировкой, отжал направляющую, и фонарь отъехал. Мотор всё это время работал на малом газу. Кондрат перегнулся через борт и выключил магнето сам. Винт крутанулся ещё несколько раз по инерции и замер.

В наступившей тишине было слышно, как кто‑то бежит от штабной землянки. В кабине было темно. Я не сразу понял, почему так. Правый борт от приборной доски и донизу был мокрый, правая перчатка блестела. Он сидел прямо и держался левой за борт. Ноги стояли на педалях как надо.

Прибили его снизу справа через пол. Педали были мокрые. Мы разрезали ремни ножом. Клава подставила плечо снизу, я держал его под мышки, Мезенцев и Кондрат тянули с плоскости. И всё равно это заняло, наверное, минуты три. Он молчал. Один раз, когда его перекладывали через борт, он сжал зубы и втянул воздух.

Положили на разостланный чехол прямо на землю. Врач подоспел, когда его уже спустили. Батя пришёл следом. Постоял, посмотрел, сжав губы, потом спросил у врача.

‐ Довезём?

‐ По дороге – нет.

Больше он ничего не сказал и рванул к штабной землянке. Не выходил, пока не добился своего. Голубь был бледный и очень спокойный. Он смотрел вверх и моргал часто, будто ему в глаза светило.

‐ Все сели?

‐ Все. – я зачем‑то резко кивнул, хотя он не смотрел на меня.

‐ Мезенцев тоже?

Мезенцев стоял в двух шагах с вытаращенными глазами и не мог ничего произнести. Я ответил за него, что сел целый.

Он медленно прикрыл глаза и позвал меня. Я нагнулся ближе.

‐ Бате доложи. Первая колонна была наша. Пленные. Я смотрел, там конвой… с флажком у головы. – Он остановился, и потом голос его затих до шепота. – Чтоб не подняли по ней вечером.

‐ Доложу.

Потом он сказал, что холодно, и попросил закрыть дверь. Кондрат сбегал в землянку и принёс шинель, и его накрыли по грудь. Санитарный У‑2 пришёл с северо‑востока через пятьдесят минут и сел с ходу с закрытой кабинкой позади лётчика на одного лежачего. Лётчик немолодой и злой от усталости командовал сам: заводить головой вперёд, вдвоём, не торопясь и не переваливая на бок.

Поднимали его вчетвером. Голубь на секунду открыл глаза, посмотрел куда‑то мимо нас, вверх, и снова закрыл. Меня отправили к хвосту придерживать, чтоб машина не кивала, пока его заносят внутрь.

У‑2 порулил к границе, оторвался коротко и двинулся на восток над самым лесом. Слышно его было ещё долго. Никто не расходился минуты две.

Артём в тот вечер, не спрашивая, забрал у меня парашют, шлемофон и планшет и унёс в землянку. Потом принёс кружку воды и сел рядом на ящик. Просидел он так, пока не стемнело, и ни о чём не спрашивал.

Вечером механик Голубя вымыл кабину. Он натаскал воды в двух вёдрах, лазил туда с тряпкой, менял воду и лазил снова, и делал это, кажется, до темноты. Потом сидел на плоскости и курил.

Батя переписал фанерку в тот же вечер. Первая графа была теперь без фамилии, а ниже, где раньше стояло третье звено, появился я. Он вызвал меня и сказал, что временно до приказа эскадрилья на мне, ведомости и бумаги у оружейников. Потом достал кисет, стал сворачивать сакрутку, и я понял, что разговор не кончен.

‐ Он воюет с двадцать второго июня, – проговорил Батя, глядя на бумагу. – С первого дня. Под Белостоком. Из его полка к августу сорок первого осталось четверо.

‐ Он не рассказывал.

‐ Не из таких, да, чтоб рассказывать. Я в личном деле читал.

Ковригин пришёл со своей папкой уже к ночи и стал спрашивать, кому писать о происшедшем. Оказалось, что никто не знает ни во второй, ни в третьей, а Кузьмин, провоевавший с ним рядом два года, ответил, что Голубь ни разу ни о ком не упоминал.

Батя назвал сестру. Она в Свердловске, замужем, фамилия другая, и он помнил её потому, что писал на неё аттестат.

Ковригин записал на манжету, чтобы утром перенести в тетрадь, и уже занёс карандаш над графой, но я попросил не отправлять.

‐ Почему же?

‐ Потому что, – тут я понял, что готов сорваться на него или хотя бы выхватить его дурацкий карандаш и сломать. – нечего тут писать. Он живой!

Он посмотрел на меня пару секунд, подумал и закрыл папку.

Казалось, я вообще не смогу уснуть, но, в конце концов, отключился и проспал до подъёма без единого сна. Утром шестого Ремизов, как всегда, шагал пальцами по косяку землянки. Достаёт он теперь на две доски выше, чем в мае.

Пётр в тот день подошёл ко мне на стоянке и просто постоял рядом. Он щёлкнул костяшками, потом ещё раз и сообщил, что в марте под Бельцами Голубь на развороте влез между ним и солнцем, и он тогда рявкнул в эфир пару крепких слов. А кто в это время сидел у него сзади сверху, он узнал только вечером на разборе.

‐ И я же тогда не сказал ему ничего, не поблагодарил.

Кузьмин в тот вечер достал из планшета плексовую рамку с карточкой и долго держал её против света. Ничего при этом не говорил, и никто к нему не подходил.

Мезенцева я в тот же вечер поставил ведущим пары, а ведомым дал ему сержанта из майского пополнения. Он просился в любую, хоть замыкающим, лишь бы летать, и я это понимал.

Шестого я в первый раз повёл эскадрилью полным составом и там же над дорогой у переезда сделал то же, что и Голубь: спустился сам, посмотрел и только потом дал команду. Внизу оказались наши танкисты, шедшие по опушке. Я потом полчаса сидел в кабине на стоянке и не вылезал.