Страница 154 из 167
Разбивать пару, сложившуюся с зимы, я не стал. Решил через день брать его вместо Артёма. Тот на это ничего не сказал, только в такие дни приходил на стоянку раньше всех и торчал у моего капонира, пока мы не садились.
В тот же день нам дали баню. Ставили её до этого сами: готового сруба не нашлось, целой деревни рядом не было. Пахомыч взял двух механиков, свалил десяток сосен и срубил её за шесть дней, невысокую, вросшую в склон. Каменку сложили из битого кирпича от печных труб, дверцу приспособили от немецкой печки. Полок вышел в один ярус, зато во всю стену. Топили по‑чёрному и потом полчаса выветривали.
Воду грели в двух бочках. Веники Пахомыча наконец кончились. Он достал их из‑под нар, где они переезжали с августа сорок второго, развязал, и первый же рассыпался у него в руках трухой. Второй тоже.
‐ Это климат, – объявил он в пространство. – Тут сырость, а потом сушь. Они у меня в Дубровке как новые лежали.
Кругом стоял березняк, и лист на нём только развернулся мелкий и клейкий. Артём с Гавриловым за час наломали на весь полк. Пахомыч смотрел на них с сомнением и заметил, что резать надо после Троицы, но взял.
Ковригин прибил у входа лист с графами и объявил, что расписываться будем после, а не до.
‐ Почему после? – спросил подошедший Петр.
‐ Потому что вдруг вы сперва распишетесь, а потом очередью поменяетесь.
Пошли партиями по восемь. Я забрался на полок, Кузьмин устроился рядом и подпевал что‑то мелодичное себе под нос. Косых вымылся первым, а потом стоял в предбаннике одетый, ждал остальных.
Вечером Аркаша достал гармонику. Стихи он переписал в тетрадь ещё в марте из дивизионки, а мелодии у них с Лукиным оказались разные: Аркаша привёз свою зимой от связистов, Лукин свою от танкистов на Днепре, и каждый держался за собственную. Гаврилов сказал, что может где‑то есть и третий вариант, который будет получше их.
‐ Так это ж печатали без нот, – Аркаша листал тетрадь. – Слова есть, а чья музыка, никто не знает.
Кончилось тем, что Лукин заиграл свою, Аркаша через восемь тактов подхватил, и спорить стало не о чем. Песня была любимая многими, про огонёк в окне, который девушка не гасит, пока её парень на фронте. Слушали человек двадцать, и Спиридоныч стоял у котла с полотенцем через плечо и не уходил.
Рисунок дома я к тому дню переделал, чтоб было все, как Петр просил: крыльцо на юг, сарай отдельно, наличники с прорезью и груша за домом. Пётр посмотрел его на свету, свернул трубкой и ушёл в землянку писать письмо.
С пятого мая по ночам пошли эшелоны. Днём на дорогах не было никого. Движение через станцию Гряда в двадцати километрах восточнее шло ночью. И с рассветом всё это надо было куда‑то девать: в лес, под сети, в балки, куда днём никто не заглядывал.
Косых к тому времени сдал мне четырнадцать листов. На последних у него появились стрелки, река шла в правильную сторону, да и сам стал держаться увереннее.
Двенадцатого мая в семь утра «Вяз» дал нам работу. На Гряде под разгрузкой стояли три эшелона, и с запада на них шло восемь «лаптёжников» под прикрытием. Подняли шестёрку. Ведущим я, слева Артём, за нами Аркаша с Тюриным, замыкали Кузьмин с Лапшиным. Косых остался на земле: на такую работу я взял тех, кто ходит парами с зимы.
Встретили их километрах в десяти от станции: строй пеленгом ниже нас и четвёрка «фоккеров» выше и сзади.
‐ Кама, я первый. Третий, верхние ваши. Мы по нижним, сверху.
Кузьмин пошёл вверх, а мы вчетвером свалились на пикировщики раньше, чем те начали заход. Первого я догнал сзади и снизу из‑под хвоста куда стрелку не довернуть, и дал с полутора сотен по правому крылу и мотору. С него посыпались мелкие куски, он завалился вправо и выпал из строя вниз. Второй сбросил в поле, не доходя до станции.
Дальше стало теснее. Сверху пришли «фоккеры»; Кузьмин придержал не всех, и один прошёл через нас насквозь, стреляя на ходу.
‐ Первый, снизу справа один!
Голос был Лапшина, и снизу справа действительно лез «фоккер», решивший подойти оттуда, где я его не увижу. Я перевернулся через крыло и ушёл под него вниз. Но «фоккер» успел рвануть вперед и выше. Я дал вдогон, не попал и отпустил.
Аркаша в это время догонял «лаптёжника», уходившего на запад со снижением. Настиг он его над лесом и сбил чисто с полусотни метров. Эшелоны на Гряде не тронули: одна бомба легла в тридцати метрах от четвёртого пути, порвало провода, и всё.
Тот, которого я взял в начале, до земли дошёл. Нашли его к вечеру в трёх километрах от станции в болоте: пятно и масло на воде, обломков со дна не достали. В дивизии решили не записывать.
Домой пришли вшестером. У Артёма насчитали шесть пробоин по левой плоскости, три из них насквозь, все они предназначались мне. Батя вечером сел писать на него наградной.
Разбор в этот раз вёл не он. Голубь развесил на доске схему, нарисованную от руки, и гонял нас по ней сорок минут: где была четвёрка прикрытия, почему Кузьмин отпустил двоих, зачем я тянул вдогон, когда уже было ясно, что не достаю. Батя стоял сзади у входа и не вмешался ни разу. Один раз он открыл рот, и Голубь, не оборачиваясь, сказал, что сейчас дойдёт и до этого.
Косых встретил нас у стоянки с бланком в руках. Пока нас не было, над полем прошёл на большой высоте немецкий разведчик с юга на север, а потом отвернул на запад. Косых записал время, курс и высоту, как сумел, а сверху нарисовал лес и болото с тем самым ложным аэродромом. Всё было на месте.
‐ Он туда смотрел, товарищ старший лейтенант. Он два раза над ним прошёл.
‐ Хорошо. Отнеси Заболотному.
‐ Заболотному, понял.
Он побежал через поле, размахивая листом, а Патрон, который забросил гильзы и таскал к землянке оружейников уже еловые шишки, поднялся и захромал следом.