Небесный этюд. Дилогия

Глава 22

Третье звено я принял у Бати на подножке полуторки, и вся передача уложилась в четыре минуты. Фамилии, бортовые номера, у кого что не долечено. Про Косых он добавил отдельно, что тот с ноября, машины своей нет.

Косых был длинный сержант с большими кистями, которые он не знал куда девать, и с привычкой повторять два последних слова любой команды. Скажешь ему «идёшь справа сзади» – получишь «справа сзади». В школе за это, наверное, хвалили.

Летал он чисто и держался за ведущего будто их связали верёвкой. Третьего апреля я взял его на прикрытие войск вместо Артёма, у которого меняли шланги, и мы отходили пятьдесят минут без единого выстрела. На земле я спросил, что он видел.

‐ Вас видел, товарищ лейтенант.

‐ А кроме меня?

Он подумал и честно ответил, что ничего. Тогда я взял у Ковригина два бланка, положил перед ним карандаш и велел нарисовать землю, над которой ходили: дорогу, реку, где горело.

‐ Я не умею.

‐ Мне не картина нужна, просто набросай схему.

Рисовал он минут двадцать и сдал лист, на котором было всё: дорога, речка, село у поворота, лес. Нарисовал он это по карте, которую разглядывал перед вылетом, потому что речка у него шла не в ту сторону, а горевшего в то утро склада не было вовсе. Я положил лист на колено и ткнул в речку.

‐ Она у тебя куда течёт?

Он посмотрел, подумал и ответить не смог.

‐ А склад за селом горел до самого обеда. Его тут нет.

Я сложил лист и сунул в планшет, а на другой день дал ему такой же снова.

Наступление к тому времени выдыхалось. Четвёртого и пятого нас возили за Прут, на ясское направление, дальше пошли дожди, и по два вылета в день считалось много.

Двенадцатого Батя собрал всех у кухни и объявил, что уходим. Куда, он не назвал: маршрут был расписан по этапам, и дальше первой посадки нам знать не полагалось.

Наземный эшелон грузился двое суток и ушёл по железной дороге четырнадцатого; Ковригин расписал погрузку построчно, и наковальня стояла в списке выше половины имущества БАО. Летели тремя прыжками, с ночёвкой на втором поле, где нас накормили.

Двадцатого мы сели на новом месте. Земля тут была другая. С воздуха всё выглядело зелёным и ровным. Лес обступал поле с трёх сторон: сосняк, дальше ольха и то, что росло прямо из воды у болота.

Кондрат в этот раз вылез из транспортника почти нормальный: лёг на мешки, как закрыли дверь, и не вставал. Потянул носом и сообщил, что пахнет как в погребе. Аэродромной пыли тут не было, и дышалось намного легче.

Поле нам досталось хорошее: сухой песчаный взгорок с крепким дёрном. Землянки начали рыть в первый же день и на полуметре наткнулись на воду. Копали заново выше по склону, и всё равно к утру в яме стояла сырость, и местами просачивалась вода. Кончилось тем, что рыли на штык, а дальше наращивали стены и обваловывали снаружи, так что жильё вышло наполовину над землёй.

Режим Батя объявил ещё на посадке в трёх фразах, а полностью его читал Ковригин, когда собрался весь полк. Над своим полем не ходить. Круг не строить, садиться с прямой. За линию фронта только по приказу парами ниже трёхсот. Передатчик на перелётах и облётах держать выключенным, работать разрешалось только на боевом вылете и только по команде. Машины после посадки закатывать под сети и лапник, следы от колёс заметать. Дым от кухни до рассвета и после заката.

‐ Это как это так? – Спиридоныч встал с чурбака.

‐ Так. Обед готовить с ночи, держать в термосах.

‐ А если скиснет?

‐ Будет холодное и не скиснет.

Спиридоныч ушёл и долго еще ворчал, что кашу он готовил при трёх командующих и ни разу ещё в темноте.

Сети натягивали два дня, на кольях выше плоскостей, чтоб не ложились на киль, и вплетали лапник, меняя его каждые четыре дня: жёлтая хвоя видна сверху за километр. Ложных стоянок нам делать не велели. Зато в шести километрах за болотом стоял чужой ложный аэродром, и в первую же неделю немец отработал по нему двумя заходами. Мы слушали это из землянок.

Комары пошли к концу апреля и это было что‑то с чем‑то. К вечеру они вставали от болота столбом. Дымокуры жгли до темноты, потом гасили из‑за того же режима, и дальше каждый спасался как умел: Артём завешивал вход парашютным полотном и всё равно вылезал утром в пятнах, я мазался тем, что выдал полковой врач, хватало этого часа на два. Спал я при этом как убитый.

Двадцать пятого подошёл наземный эшелон, шедший одиннадцать суток: Пахомыч, Клава с девчатами и Патрон, спавший всю дорогу на мешках. С ними прибыло пополнение – шесть человек, из них двое из училища, остальные после госпиталей.

‐ Ты пол не настилай сразу, – Пахомыч обошёл все землянки в первый же вечер. – Пусть выстоится. Настелешь по сырому, через неделю его выпрет горбом, и будешь ходить как по волне.

Клава объявила, что здешняя сырость хуже донбасской пыли, потому что пыль хотя бы видно, и велела снимать ленты каждый вечер и держать в ящиках на бумаге, а ящики подняла на чурбаки.

Двадцать седьмого перегонщики пригнали девять машин, и это был первый раз за год, когда их пригнали больше, чем мы потеряли. Заболотный в тот вечер считал вслух и остался очень доволен.

‐ Наличных тридцать одна. Исправных двадцать шесть, к субботе будет двадцать восемь. Лётчиков тридцать четыре. Разделите тридцать четыре на три. Разделили? Вот с этого дня у нас снова три эскадрильи, а не то, что было зимой.

Полк тогда работал не целиком: половина сидела на раскисшем поле, половина уходила вперёд с двенадцатью машинами. Задачу ставил Батя, разбор вёл он же, и никто не задумывался, что вообще‑то это работа не командира полка.

Двадцать восьмого поехали за дровами. Печки понадобились не для тепла, а на просушку: отсыревало всё за двое суток. Лес нам показали за третьим поворотом, там же рядом оказалось то, что осталось от деревни.

Стояли печные трубы восемь или девять, я не считал, и между ними росла трава по колено. Сгорело это не вчера, судя по тому, как всё осело. Мы бы проехали мимо, если бы Гаврилов не заметил дым.

Он шёл из‑под земли метрах в двухстах от труб у самой опушки. Там были вырыты землянки, и в них жили. Вышел старик, за ним две женщины, потом из‑за них выглянули четверо детей. Старик подошёл к полуторке и первым делом спросил, не мы ли будем пахать.

‐ Мы не пахать, отец. Мы за дровами.

Он кивнул, будто так и думал, и объяснил, что земля тут хорошая, сеять надо сейчас, а семян нет и лошади нет, и что хочет знать он одно: начинать или опять всё побьют. Женщины стояли и слушали.