Страница 144 из 167
Хозяйка весь вечер стояла в дверях и не садилась, сколько её ни звали. Муж её был на войне с сорок первого, а вестей нет с сорок второго. Ковригин записал себе фамилию на манжету, чтобы утром переписать в тетрадь.
Аркаша в ту ночь играл, но недолго и негромко, потому что дети спали. Лукин свою гармонь даже не принёс.
Тетрадку Аркаша завёл ещё летом на Курской дуге и с тех пор она заметно потолстела. Сшита она была из накладных чистой стороной внутрь. Он переписывал туда стихи из дивизионки, с чужих листков, на слух.
Второго января он сидел с ней у печки, и вокруг собралось человек шесть.
‐ Тут строчка не сходится, – Аркаша тыкал карандашом. – Мне так надиктовали, а по счёту слогов на один больше.
‐ Значит, тебе неправильно надиктовали.
‐ Надо будет узнать.
Кузьмин из угла заметил, что у него дома жена часто вырезала из газет и складывала в жестянку из‑под монпансье. Потом попросил переписать ему одно и уточнил, что не для себя, а к письму приложить. Артём тоже попросил тетрадку, но никто так и не узнал, что и зачем он выбрал.
Шестого пришёл приказ по армии. Наградные, написанные Батей ещё за осеннюю работу, за Днепр и за ноябрь, дошли до армии и вернулись обратно списком. Раздавали у полуторки без строя, потому что строить полк в такую грязь было бы издевательством, да и через сорок минут двое уходили на задание.
Батя читал фамилию, человек подходил, брал коробочку и отходил. Ковригин стоял рядом с ведомостью и требовал расписываться.
‐ Ситников. Красная Звезда.
‐ Соколов. Красное Знамя.
Вот оно, не срезали на этот раз. Подавив вздох облегчения, я похлопал Артема по плечу. Он свою коробочку открыл сразу и потом весь день носил её в кармане, не привинчивая. Гимнастёрка была под комбинезоном, а его он снимать не собирался.
Кондрату дали медаль «За боевые заслуги», Клаве «За отвагу», Гаврилову Красную Звезду. Кузьмину пришло то же, что и мне, и он посмотрел на коробочку, потом расписался и ободряюще улыбнулся мне. Орденские книжки обещали к концу месяца.
Захарыч уехал десятого. Бумага на него пришла ещё в конце декабря, но с оказией и с погодой всё сложилось только к десятому. Уходил он в соседний полк дивизии, заместителем командира по лётной части.
Прощание вышло короткое, потому что за ним прислали У‑2 и лётчик торопился засветло вернуться. Захарыч успел с утра побриться, а бритву потом оставил Кондрату, сказав, что там ему выдадут новую.
Он обошёл всех, каждому пожал руку, с Батей постоял отдельно. Аркаше он сказал что‑то очень тихо, тот кивнул и отошёл к машине.
Уже у самолёта Захарыч обернулся.
‐ Ну вот теперь уже всё.
Так он объявлял после каждой своей кости в домино, сколько его помнили, и все настолько привыкли, что засмеялись до того, как поняли, что он сказал это правда в последний раз.
У‑2 разбежался по полосе, оторвался, развернулся над полем и ушёл на северо‑запад. Аркаша стоял и смотрел ему вслед дольше остальных. Кузьмин, проходя мимо, тронул его за плечо и ничего не сказал.
Вечером Батя вызвал Аркашу и объявил, что тот идёт ведущим пары. Аркаша ответил «есть», вышел, а через минуту вернулся и спросил, кого ему дадут. Дали сержанта из третьей эскадрильи, фамилию которого я в тот вечер не запомнил.
Третье звено Батя до весны оставил за собой. Фанерку он переписал в тот же вечер, и на ней впервые за долгое время не убавилось ни одной фамилии, а просто одна переехала в другой полк.
К середине января наступление встало. Немец подтянул с запада всё, что мог, и ударил под Винницей. Для нас это значило вот что: до сих пор мы гонялись за уходящим и с каждой неделей летали всё дальше, а теперь задачи пошли на юг, и там нас ждали.
Четырнадцатого поле раскисло окончательно, и полёты прекратились. Мы сидели в землянках, топили, чинили, играли, и всё это было бы даже неплохо, если бы не понимание, что где‑то там сейчас происходит.
Кондрат в тот день перебирал свечи, все двадцать восемь, разложив их на чистой тряпке в порядке цилиндров. Накануне он менял тросы, а до того двое суток возился с фильтром, и на всё у него была одна присказка.
‐ Раз ты сидишь, я и залезу куда давно надо. В сентябре не дал, в октябре не до того. Теперь у меня неделю не полетишь, даже если небо откроется.
Спорить с ним было бесполезно.