Небесный этюд. Дилогия

Глава 18

Шестого ноября мокрый снег начался до рассвета, и к семи грязь еще более жидкой. Полоса держалась на старом плотном дёрне, а рулёжки расползлись окончательно: заправщик вяз там, где вчера проходил свободно.

Настил начали делать в тот же день. Немецкие землянки на дальнем краю поля стояли пустые, обшитые доской, и Пахомыч ходил вокруг них двое суток, пока не выпросил у Бати разрешение разобрать две. Гвозди выпрямляли тут же, на железке: новых не было ни одного.

‐ Ты по нему потише давай, – Пахомыч поймал шофёра за рукав. – Он же на глине лежит, и держится на честном слове.

Заболотный приехал на подводе смотреть, обошёл настил по краю и заговорил сам с собой.

‐ Выдержит подводу? Выдержит. А заправщик полный? Вот про это я не поручусь.

Наступление на этом участке кончилось пятого, и настало то самое затишье, когда наверху уже всё решено, а до нас решение ещё не дошло. Летали мало и впустую: сходить к передку, отвисеть сорок минут над своими, вернуться. Шестого во втором вылете мы с Артёмом минуты четыре крутились с парой «худых» между двумя слоями облачности и разошлись, никого не сбив. Я дважды стрелял и оба раза мимо.

К вечеру связисты воскресили приёмник. Лампу к нему выменяли у соседей на аккумулятор и кусок мыла, и старшина их божился, что теперь возьмёт хоть Владивосток.

Киев взяли шестого. Приказ прочитали днём, а салют назначили на семнадцать часов, и к пяти у землянки связистов стояли все, кто был свободен. Стемнело уже. Приёмник хрипел, голос уплывал и возвращался, сзади шикали на кашляющих. Двадцать четыре залпа из трёхсот двадцати четырёх орудий.

‐ Триста двадцать четыре, – Кузьмин загибал пальцы, будто пересчитывал. – Двенадцать было. Двадцать было. Такого не было ни разу.

‐ Столица республики, – объяснил Голубь.

Пахомыч всю передачу простоял к рупору здоровым ухом и потом спросил, не сказали ли про мосты. Они его занимали второй месяц: пока через реку идёт паром, зимнее масло придется ждать чуть ли не до весны. Увы, про мосты речи не было.

Седьмого был праздник, по крайней мере такой, какой возможен в наших условиях. Погода с утра стояла нелётная: облачность на двухстах, морось. Батя вышел к кухне с бумагой и прочитал приказ Верховного Главнокомандующего к двадцать шестой годовщине, а после приказа объявил, что готовность номер два держим до темноты, и разойтись далеко он никому не даст.

Спиридоныч в тот день превзошёл себя. Он с вечера выменял в селе трёх кур и полмешка фасоли, картошка была своя, ещё с левого берега. На второе он выдал картошку с мясом, которое не надо было выискивать в миске. По кружкам разлили сто грамм.

Аркаша достал свою губную гармошку, когда убрали посуду. Играл он сначала сам по себе вполголоса, потом Лукин принёс свою и подхватил тот самый марш из «Весёлых ребят», с которого у них всё весной началось. Пели вразнобой, кто помнил слова, кто подсвистывал. Кузьмин отбивал такт ладонью по колену. Патрон получил свою долю отдельно в миску, и Спиридоныч не забыл проворчать, что пес дурной.

Зима подступала быстрее, чем к нам ехало зимнее хозяйство. Масло оставалось летнее, к утру густевшее до патоки. Кондрат сливал его вечером в бочку и держал у печки, а утром грел и заливал снова. Аккумуляторы на ночь таскали в землянку. Мотор перед первым запуском подогревали лампой через брезентовый рукав под чехлом, и на это уходило минут сорок.

Сапоги у всех были постоянно сырые. Сушить их близко к печке нельзя: кожа коробится и трескается по сгибу. Я накопал песка под обрывом, рассыпал его на куске кровельного железа и держал на плите, пока тот не перестал липнуть к руке. Потом сшил из портяночных обрезков два мешочка, набил и положил греться сбоку на кирпичи. Горячий мешочек в голенище за ночь вытягивал влагу, но сапог не портил.

‐ Ты чего в сапог насыпал? – Пахомыч заглянул мне через плечо.

‐ Песок. Я его просушил, согрел, так что сырость должен хорошо вытянуть.

‐ Песок, – повторил он. – Песок это ты, положим, зря. У нас на автобазе рукавицы так сушили, только мы клали не песок, а овёс. Он лучше и не сыплется, если прогорит шов.

Овса у нас не было, а песка сколько угодно, и вскоре мешочки лежали на плите у половины землянок. Пахомыч ходил и объяснял, что греть надо в меру. Гаврилов положил свой близко к самому жару и ушёл ужинать. Вернулся, когда в землянке уже пахло палёной тряпкой, песок высыпался на плиту и рядом на пол. Он собрал его, чтоб на завтра сделать все по уму.

Двенадцатого мы с Артёмом сидели в дежурном звене с рассвета. Облачность стояла на двухстах пятидесяти, местами ниже, из неё сеялся мелкий дождь. В такую погоду немец повадился ходить одиночками: выползет под кромкой, пройдёт по дороге, где тянутся наши тылы, отбомбится наугад и уйдёт обратно. Посты его засекали поздно, пока доложат, пока свяжут, он уже разворачивается.

С КП ударил выстрел, и над полем взлетела зелёная ракета. По настилу мы проехать не могли, так что приходилось выруливать «вручную». Кондрат с мотористом упирались в плоскость, еще несколько человек подкладывали доски под колеса на развороте.

‐ Пятый, я Ольха. Цель одиночная, идёт на юго‑запад вдоль дороги. Высота ваша, под кромкой. Курс двести сорок.

‐ Понял, двести сорок.

Дорога под нами шла чёрной размокшей полосой, по ней ползли на запад повозки, машины и при нашем появлении шарахались в стороны по привычке.

«Юнкерс» мы взяли на четвёртой минуте. Восемьдесят восьмой серый с жёлтой полосой по фюзеляжу шёл метрах на ста восьмидесяти, чуть ниже нас, и в дымке его было видно как в мутной воде.

‐ Второй, вижу. Атакую.

Он поздно заметил нас и сделал единственное, что мог: задрал нос и ушёл в облака. Я двинул за ним. Секунды три ещё видел его хвост, потом вокруг стало серо, и всё исчезло. Приборов у меня было три: стрелка поворота, шарик и вариометр. Левый глаз слезился, я моргал и вытирал перчаткой, а стрелка ползла вправо, и я её выравнивал ногой. Потом ручка сама пошла на меня, и я тянул её, не понимая зачем, а скорость всё росла. Сколько я так шёл, не помню, по ощущениям минуту, на деле секунд двадцать.

Я вывалился вниз с креном за тридцать, потеряв полторы сотни метров, и первое, что увидел, была земля не там, где ожидал.

‐ Пятый, я второй! Я под вами!

Артём в облака не полез. Он остался внизу и ходил кругами под кромкой.

‐ Ольха, я пятый. Потерял. Где он?

‐ Пятый, он у вас справа, шесть километров. Вырвался и идёт на бреющем.