Страница 113 из 167
Бани в станице не нашлось. Тут моются в хате, в корыте. Под баню приспособили пустой саманный сарай на краю, с земляным полом. Каменку сложили из битого кирпича и набили голышами с ерика, котёл взяли от разрезанной бочки, полок сколотили из двух снятых дверей и уложили на чурбаки. Топили по‑чёрному: дым уходил в дверь и в дыру под коньком. Первую партию пустили, только когда он выветрился.
Веники Пахомыч навязал ещё в мае: прошлогодние, августовские, кончились под Новый год. Берёзы тут нет, так что резал дуб – ходил трижды в лесополосу за дорогой. Кто‑то присоветовал вербу и был послан. Ругался он всё это время, что дуб тяжёлый, после берёзового им махать – всё равно что лопатой, и запаха никакого. Связал штук тридцать и развесил попарно в тени, где они за месяц и дошли.
Пар был на грани терпимого. Первый ковш плеснули, не рассчитав, пара человек крепко выругались, потом обвыклись.
‐ Ложись. Не так. Головой к стене ложись, дурак, там прохладнее.
Пахомыч работал веником как по разнарядке, коротко и деловито, и попутно рассказывал про соседа, с которым судился из‑за колодца. Колодец стоял ровно на меже, копал его ещё отец Пахомыча, а пользовались все, и когда сосед в тридцать девятом поставил сруб и навесил крышку с замком, дело дошло до сельсовета, потом до района, а потом война пришла.
‐ Вот вернусь – и первое, что сделаю, – он приложил веником так, что я ойкнул, – сниму этот замок и повешу свой.
‐ А колодец?
‐ А колодец мой. Я про то и говорю.
Кузьмин мылся с нами. Посидел внизу, у двери, попарился без веника и ушёл первым. Лезть к нему не стали.
Бельё в тот день выдали из прожарки. Я натянул рубаху на еще мокрое тело, вышел в предбанник, сел на лавку и минут пять просто сидел, ни о чём не думая, и слушал, как в сарае гогочут. Ноги были ватные, а в голове пусто. Спиридоныч притащил ведро с квасом и раздавал кружкой.
Ночью я проснулся сам и полежал и минут десять. Соображал, чего не хватает. Было слишком тихо. Тишине не верил никто. Плужников за ужином объявил, что немец просто отдыхает и что через день‑два всё поедет обратно. Ему никто не ответил. Дежурное звено держали с рассвета, а Батя велел углубить щели ещё на полметра.
Оно так и не началось. Я не заметил, в какой именно день все закончилось. До последнего я был уверен, что нас тут и оставят: раз здесь ещё не закрыто, значит, и мы никуда. Одиннадцатого связной У‑2 привёз пакет, и вечером Батя собрал командиров эскадрилий, а потом и остальных. Перебазирование к северу.
Собирались двое суток. Заболотный ходил со списком и переставлял чужие очерёдности погрузки, с ним не спорили. Разбитую в мае машину раскурочили на месте: сняли приборы, колёса, а остов оттащили за капониры трактором. Кондрат перебрал у «Ласточки» всё, до чего дотянулся, и трижды гонял меня по режимам, слушая мотор с земли.
Двенадцатого из дивизии пришла бумага с подтверждением по второму июня. Кондрат взял свою банку, залез на плоскость и нарисовал семнадцатую, а потом долго тёр большим пальцем нижний луч, который у него поплыл.
Пахомыч сам снял веники с навеса, перевязал по десять и уложил в мешок.
‐ Куда ты их? Там что, дуба нет?
‐ Там, может, и берёза есть, – он затянул горловину и завязал двойным. – А может, и нету. Ты вот знаешь?
Улетали с утра тринадцатого. Рыжее поле осталось внизу, в заплатах засыпанных воронок, с чёрным пятном там, где горел склад, и с тремя тёмными прямоугольниками у станицы, которые сверху были похожи просто на землю.