Небесный этюд. Дилогия

‐ Каким растворителем?

‐ У оружейников спроси. Или у Заболотного, у него в ящике стоит.

Пахомыч взял щепоть опилок, растёр, понюхал и повернул ко мне здоровое ухо.

‐ Это я знаю. Это разводка. Мы так у себя на автобазе в тридцать восьмом стёкла на приборах чинили – сотрёшь напильником, разведёшь и мажешь. Только у нас лучше выходило, потому что мы на солнце сушили.

‐ А тут, что, солнца мало?

‐ Тут ветер, – Пахомыч посмотрел на меня с некоторым сожалением. – Ветер пыль несёт, она в шов сядет, и шов будет серый.

Он ушёл за банкой, вернулся и всё делал сам, никого не подпуская.

Артём ничего не мастерил, сидел, обхватив колени, и наблюдал за Кузьминым. Потом взял обрезок, стал вытачивать что‑то маленькое и прикрывал ладонью, когда кто‑нибудь наклонялся.

Аркаша поднял голову.

‐ А вот скажите, кто с какого воюет? Видно я один тут в новеньких хожу.

‐ Ты не один, – отозвался Барабаш от своей ножовки. – Я с ноября.

‐ С ноября – это уже старик, – Кузьмин подул на кромку. – Я с сентября сорок первого. Только у меня из них четыре месяца госпиталя, так что считай не с сентября.

‐ А вы, товарищ старший лейтенант?

Голубь, проходивший мимо, остановился, но отвечать не стал: посоветовал Аркаше идти спать, раз подъём в четыре, и ушёл.

‐ Я с марта, – виновато сообщил Артём, не отрываясь от своего обрезка.

‐ А я с мая прошлого года, – Пётр щёлкнул костяшками. – Под Харьковом. Хотя это, если по совести, и войной‑то назвать трудно.

Аркаша спросил, почему.

‐ А потому. Двенадцатого началось, а через полторы недели полка не было. Собрали остатки, отвели, дали новые машины и повезли обратно. Вот с тех пор и считаю.

Он вернулся к своему листку. Маше он писал каждый вечер.

Я сидел напротив и считал. Кубань сходилась, та самая из семейных баек, которые каждое девятое мая пересказывали за столом. Место совпало, и от этого мне стало не по себе ещё в апреле, когда я впервые увидел море слева по борту.

А год не сошёлся. Дома всегда говорили, с сорок третьего. Не с сорок второго, не «с весны сорок второго», а именно с сорок третьего. А то, что было десятого августа, когда я его вытаскивал из горящей машины и потом полтора часа не мог разжать пальцы, дома не рассказывали вообще. И «яков» на самом деле не оказалось. Тут стоял на дальней стоянке чужой «як» с текущим радиатором, Пётр подошёл к нему, спросил про фонарь, и всё.

‐ Командир, – Кондрат возник из темноты со своей банкой и кисточкой. Он их с обеда держал наготове, я видел. – Пятнадцатую?

‐ Рисуй. – кивнул я, продолжая думать о своем.

Он полез на плоскость и стал рисовать, а Пахомыч, не поднимая головы от киселя, заметил, что краску надо было брать у него, а не у оружейников: у них она жидкая и через месяц слезет.

Восемнадцатого мы ходили с Бирюковым ещё раз на дороги южнее, и сходили чисто: зенитки положили далеко, истребителей не было вовсе. Бирюков передал через связного, что потерь нет и что он это отметил, где надо.

Девятнадцатого и двадцатого летали на прикрытие войск по два раза. Немцы сидели на рубеже и никуда не собирались. Где‑то в те дни я поймал себя на том, что назначил им конец мая, и прикинул даже, куда нас перебросят потом. К двадцатому Голубая линия стояла по‑прежнему. Когда её прорвут, я не помнил. Знал только, что Тамань будет осенью.

У Артёма на третий день из обрезка получилась брошка: кружок с процарапанным изнутри самолётиком и звёздочкой, залитой краской с обратной стороны. Он показал её только мне, спрятал в карман гимнастёрки и весь вечер хлопал, проверяя. Правда, для кого это, так и не сказал.