Страница 104 из 167
– Соколов, домой, – сказал Голубь в эфир, и голос его казался не таким сухим как обычно.
Домой шли на бреющем, врассыпную, собираясь уже над своей территорией. Кузьмин сверху доложил, что за нами никто не идёт. Давление масла поползло вниз ещё над плавнями. Я убрал наддув до самого малого, на каком она тянула, и последние километры слушал мотор, как не слушал никогда. Пока он шёл ровно, только грелся. Куда садиться, если застучит, я присматривал заранее – внизу шли поля, и одно из них было приличное.
Дотянул таки. Руки затряслись уже на земле, когда я отстегнул ремни и вылез из кабины. Такое бывает, и всегда когда дело уже сделано. Когда‑то тряска выбивала из колеи, но сейчас я знал, что это нормально. Надо лишь посидеть на плоскости, подождать, пока пройдёт и подумать о чем‑нибудь постороннем. Первая мысль была, что с утра ничего не ел.
Из шестёрки третьей эскадрильи не вернулись двое. Один сел на брюхо у своих, за Крымской, и к вечеру о нём сообщили. Второй – нет.
Барабашу перебило стопор хвостового колеса, на пробеге его развернуло поперёк полосы, но машину он не поломал.
Кондрат встретил меня у капонира и первым делом полез под фюзеляж к маслорадиатору. Ему разворотило осколком угол, и всё это время я летел, потихоньку выливая масло на землю. Кондрат вылез, вытер руки и посмотрел на меня как будто я с того света явился.
– Сухой, командир. Вон, на щупе одна плёнка. Ещё бы километров десять – и вставать тебе где‑нибудь в поле.
– Да я считал.
– Ты считал. – Он поднял с земли ветошь. – А оно, видишь, вытекало.
Артём привёз одиннадцать пробоин, девять из них – мелочевка, которая прошлась по хвосту. Он ходил вокруг машины гордый, как именинник. Заправщик за ним записали отдельной строкой, и Гуреев к вечеру уже вывесил про это боевой листок.
Ужинали затемно. Спиридоныч налил по второму черпаку всем без разговоров, а когда Гаврилов сунулся за третьим, стукнул по краю котла так, что все вокруг вздрогнули.
Зимина в тот день на вылет не поставили, и он весь вечер ходил с таким лицом, ему вообще запретили летать. Гармошку он вытащил, только когда совсем стемнело, сел за землянкой один и стал играть тихо, вполголоса, если так можно сказать про гармошку. Играл он то же, что и в первый свой вечер. Я понял, что не стоит лезть к нему с поучениями, и пошел к себе.
В землянке лежал, слушал, и думал про Ткачука и про того, второго, о котором к вечеру так ничего и не сообщили. За то, что в сводке напишут одной строкой про уничтоженные на аэродроме самолёты противника, заплатили сегодня двое, и завтра будет ещё, и ещё. Так до той самой даты, знание которой мне тут ничем не поможет.
Подъём назавтра был в половине пятого.