Последний довод Маранцано

Глава 10

Маранцано помолчал пару секунд. Естественно, не потому что не знал, что сказать — я уверен, что он отрепетировал речь заранее. Может быть, перед зеркалом говорил, черт его знает. Но я почему-то представил эту ситуацию и даже улыбнулся, хотя остальным было не до усмешек. А потом он заговорил.

— Мы собрались здесь, — начал он. — Потому что настало время. Время, которого многие из нас ждали. Время порядка.

Он говорил по-итальянски, достаточно медленно, будто пытался придать каждому слову больший вес, чем у слов других людей. Я слышал это уже не раз, что в этом времени, что в прошлом. Политики, церковные деятели, директора разных предприятий, да и бандиты тоже. Люди, которые так долго разговаривали сами с собой, что начали верить в собственную исключительность.

— Как вы знаете, некоторое время я был болен, — продолжил он. — Но я не тратил время зря. Пока я лежал в постели, я думал о том, что такое наше дело, откуда оно пришло, и что оно должно из себя представлять, — он сложил руки на столе и продолжил. — Мы пришли из Сицилии. Наши отцы и деды принесли с собой традиции, которые старше, чем страна, в которой мы живем. Традиции чести, верности и порядка. Но здесь, в Америке, мы забыли об этом. Мы стали действовать как торговцы, а не как люди чести.

Буккола рядом со мной чуть шевельнулся, едва заметно. Он обвинял нас всех, и ему это не понравилось.

— Есть человек, которого я часто привожу в пример другим, — продолжил Маранцано, и в его голосе послышалась неожиданная теплота. — Цезарь. Он понимал вещь, которую многие не понимают. Порядок не возникает сам по себе, его нужно строить. Как в каменной кладке каждый камень должен быть на своем месте, так и каждый человек должен стоять на своем месте. Если камень стоит не там — рушится все здание. Если не там человек, ситуация еще хуже. Рушится Организация.

Кто-то у дальнего конца стола покивал. Я повернул голову — Сабелла. Рядом с ним Магаддино и Милаццо. Предсказуемо, в общем-то.

Но большинство сидели с непроницаемыми лицами опытных игроков в покер. У обычных людей такое выражение не означает ни согласия, ни несогласия. Просто показывает, что они готовы ждать и слушать дальше.

— Цезарь строил Рим не ради себя, — сказал Маранцано. — Он строил его ради всех. Для тех, кто понимал, что порядок — это благо, а не ограничение свободы. Для тех, кто был готов стоять рядом и строить вместе. Я хочу того же, и не для себя, а для нас всех.

Капоне затушил сигару в пепельнице. На лице его не было злости, но жест сам по себе был характерный — он буквально втоптал ее. Похоже, что и до него дошло то, что будет дальше.

— Я объявляю новый порядок, — сказал Маранцано, и голос его стал твердым. — Порядок, который основан на традициях наших предков, на законах Сицилии, на том, что нас делает теми, кто мы есть. И на Сицилии, и у нас в Нью-Йорке в каждой Семье строгая иерархия. Так и должно быть по всей стране. Есть дон — и он главный, и все вы здесь — доны. Есть консильери — он не должен быть замазан в грязных делах, он должен быть чист перед законом. И это должен быть самый умный человек в Семье.

Он продолжил про капо и солдат. Ну на самом деле, в других Семьях было не так. Часто это были обычные банды без особой иерархии. Настолько часто, что в будущем говорили, что все Семьи до Маранцано были такие, и только он все это придумал. А точнее скопировал со старой Родины.

— Мы все ведем дела, — продолжил он. — В разных городах этой страны. Так вот — в каждом городе должна быть своя Семья и только одна. В каждом, за исключением Нью-Йорка — там уже действует построенный мной порядок, и там Семей пять. Но я понимаю, что споры все равно возникнут. Так вот — все споры должны решаться только через меня — никакого самовольства. Никаких войн и никаких убийств без моего разрешения. И тот, кто нарушит этот закон, ответит лично передо мной.

Пока это звучало разумно. Ну по крайней мере не хуже, чем-то, что уже было. В общем-то, он говорил абсолютно то же самое, что собирался сказать и я сам. Разве что в моей версии вместо босса всех боссов должна была действовать Комиссия.

Может быть, так и лучше. Я подтвержу часть его реформ.

И только я об этом подумал, как Маранцано сказал то, что было неразумно.

— Каждая Семья, — сказал он. — Будет платить мне двадцать процентов своего дохода в знак уважения.

Зал среагировал — не громко, не демонстративно, но среагировал. Несколько человек переглянулись. Буккола слева от меня на секунду прикрыл глаза, кулак Капоне чуть сжался. Представляю, сколько это — двадцать процентов с дохода Чикаго. И ведь он требует не с чистой прибыли деньги, а именно с дохода.

— Не как дань, — продолжил Маранцано, кажется, не заметив этого. — Не как налог. Как знак того, что мы едины, что мы одна Организация, а не разрозненные банды с улицы, которые дерутся друг с другом из-за никчемных надуманных поводов.

— Двадцать процентов — это немало, — кто-то все-таки решил высказаться. Я повернул голову, и увидел Ардиццоне из Лос-Анджелеса. Что ж, он единственный, кто открыто выразил недовольство. Кажется, это повод с ним переговорить.

— Двадцать процентов — это цена порядка, — спокойно ответил Маранцано. — Цезарь не требовал от своих легионов ничего, что было бы несправедливым. Двадцать процентов — это справедливо.

Ардиццоне замолчал. Понял, что спорить сейчас не время и не место.

Я посмотрел на Маранцано и понял, что условия нашего договора изменились. Нью-йоркские Семьи должны были платить меньше — я продавил это на собрании. А он только что похерил эту договоренность, публично. Не потрудившись даже упомянуть о том, что она существовала.

Но говорить, похоже, нет смысла, он все равно никого не послушает.

В общем, чем больше я слушал, тем больше мне хотелось его убить. Были в его словах и разумные вещи: реформа, которую собирался провести я сам, чтобы упорядочить банды, которые в большинстве своем и представляли собой американские Семьи. Но только вот он зарвался. Очень сильно зарвался. Этими двадцатью процентами он настроил против себя почти всех, кроме кастелламмарцев. Подозреваю, что те и без того ему платили.

— Продолжаем, — сказал Маранцано. — Что касается того, кто может входить в Организацию. Здесь не все — сицилийцы, и я это знаю. И вы заслужили право быть частью Семей. Но — не итальянцам дороги к нам нет. Не чистокровным итальянцам. Наша сила — в крови и традициях.