Страница 39 из 76
Глава 10: Если Джонатан не приглашён, а ты — да — это хороший знак
Утро началось с того, что я проснулась сама. Не от стука костяного пальца по лбу, не от крика Лили, не от урчания Огурчика. Просто открыла глаза и увидела серый свет за окном. Облака всё ещё висели над Институтом, и магическое поле сегодня было приглушённым. Но внутри у меня, несмотря ни на что, было тепло.
Лили уже встала и возилась с Огурчиком у подоконника. Тот сегодня, кажется, снова капризничал — отворачивался от салата и всем своим видом выражал вселенскую скорбь.
— Может, ему нужен другой носок? — предположила я хриплым со сна голосом. — Тот был невкусный.
— Он не ест носки уже два дня, — вздохнула Лили. — Это тревожный знак. Либо он заболел, либо...
— Либо влюбился, — закончила я. — Мы это уже проходили.
— Может, у него разбито сердце. Носок, в который он был влюблён, съел кто-то другой.
— Трагедия.
В дверь постучали. Костяшками. С характерным ритмом — три удара, пауза, ещё один.
— Войдите, Джонатан, — сказали мы с Лили хором.
Дверь открылась. Скелет-бухгалтер вошёл с планшетом в одной руке и каким-то конвертом в другой. Синие огоньки в глазницах мерцали в утреннем режиме — не ярко, но достаточно, чтобы видеть моё лицо. И целиться в лоб.
— Адептка Ашерон. Подъём. Занятия через полтора часа. Пункт четыре-семнадцать.
— Я уже проснулась, — сказала я, потягиваясь.
Джонатан замер. Его палец, уже занесённый для стука, завис в воздухе.
— Сами? — уточнил он.
— Сама.
— Это необычно. Я внесу в отчёт. — Он опустил руку. — У меня для вас сообщение от ректора.
Я села на кровати. Сердце пропустило удар — всё ещё не привыкла, что сообщения от ректора могут быть не только вызовами в кабинет или приглашениями на допрос.
Джонатан протянул мне конверт. Плотная бумага, гербовой оттиск. Я взяла его и открыла. Внутри был короткий текст — написанный тем самым идеальным, чуть старомодным почерком, который я узнала бы из тысячи.
«Сегодня вечером. Моё личное крыло. В семь. Это второе свидание. Обещал без скелетов. Сдержу слово. Д.»
Я перечитала три раза. Потом ещё раз. Сердце колотилось где-то в горле.
Второе свидание. Настоящее. Без кладбища. Без зомби. Без ржавых мечей. Просто вечер. Просто мы. Он помнил своё обещание. Конечно, он помнил. Он всё помнил.
— Ректор просил передать, что скелетов не будет, — добавил Джонатан. — Я уточнил — я тоже не приглашён. Это дискриминация.
Я подняла глаза от записки. Джонатан стоял с тем же невозмутимым выражением — насколько скелет вообще может иметь выражение.
— Но я не в обиде, — продолжил он. — Пункт... отсутствует. Я проверял. Дискриминация скелетов в регламенте не предусмотрена. Но и не запрещена. Так что формально ректор в своём праве.
Я рассмеялась. Настроение, которое вчера было серым, как облака за окном, взлетело до потолка.
— Спасибо, Джонатан. За записку. И за дискриминацию.
— Всегда пожалуйста. — Он развернулся и зашагал к двери, стуча костями. На пороге обернулся: — И да, адептка Ашерон. Наденьте что-нибудь красивое. Это не регламент. Просто совет.
И ушёл, оставив меня с запиской в одной руке и глупой улыбкой на лице.
Я сунула записку под подушку — подальше от Огурчика, который уже начал проявлять нездоровый интерес к хрустящей бумаге, — и спустила ноги с кровати. Лили стояла у окна и закалывала волосы, уже полностью одетая, причёсанная, с лёгким румянцем на щеках. Она явно встала давно. Или...
Я перевела взгляд на её кровать. Одеяло было откинуто, подушка смята, но заправлено всё было так, будто она вернулась совсем недавно и сделала это впопыхах. Я посмотрела на Лили. Потом снова на кровать. Потом снова на Лили.
— Лили, — сказала я медленно, — ты когда вчера вернулась?
Она чуть дёрнула плечом и отвела глаза.
— Поздно, — ответила она, поправляя заколку. — Очень поздно.
— Я вернулась очень поздно. Но, когда я заснула — тебя не было.
— Я заметила. Ты так сладко спала, что даже Эдгара не слышала. А он, между прочим, храпел.
— Лили.
— Что?
— Ты когда вернулась?
Она чуть покраснела. Совсем чуть-чуть — но я заметила. За эти месяцы я научилась замечать.
— Кувшинки, — сказала она, глядя в окно.
— Кувшинки? Ночью?
— Они... окувшиниваются по расписанию. Это ботанический термин. Ты не разбираешься в ботанике.
— Лили, я серьёзно.
Она вздохнула, отложила заколку и повернулась ко мне. Румянец стал чуть заметнее.
— Я была в оранжерее, — сказала она. — Там у меня зацвёл один редкий цветок. Он распускается только в темноте и только раз в год. Я не могла пропустить.
— Раз в год, — повторила я.
— Именно. Очень редкий. Очень ценный. Я ждала этого весь месяц.
Я посмотрела на неё. Она смотрела на меня — честными зелёными глазами, в которых плясали искорки. Слишком честными. Слишком невинными.
— И как называется этот редкий цветок? — спросила я.
— Эм... — Лили замялась ровно на полсекунды. — Луноцвет кайловый.
— Кайловый?
— Да. Редкий вид. Очень редкий. Растёт только в оранжереях при магических институтах. И только когда за ним ухаживает... кто-то особенный.
Она выпалила это и тут же прикусила губу, явно жалея, что сказала больше, чем собиралась.
— Понятно, — сказала я, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. — Кайловый луноцвет. Очень редкий. Цветёт раз в год и в темноте.
— Именно.
Я не стала давить. Просто улыбнулась и потянулась за мантией.
— Ладно, ботаник. Пошли на пары. Заодно расскажешь мне про этот твой луноцвет. Может, и мне такой завести.
— Он очень капризный, — быстро сказала Лили. — Ему нужен особый уход. И особый... садовник.
— Верю.
Лили выдохнула и тоже потянулась за сумкой. Мы вышли в коридор, и всю дорогу до аудитории она рассказывала мне про лунный мох, про удобрения и про то, что Огурчику нужно больше движения. Я кивала, поддакивала и думала о том, что «Кайловый луноцвет» — это, пожалуй, лучшее оправдание, которое я слышала за всю свою жизнь.
Я не давила. Придёт время — она расскажет сама. А пока... пусть окувшинивается по расписанию.
Пары сегодня тянулись бесконечно. Я сидела на некромантии, подперев щёку рукой, и честно пыталась слушать профессора Вейла. Он бубнил про энергетические контуры и остаточные эманации, и его голос убаюкивал, как шум далёкого водопада. Я смотрела на камень, лежащий передо мной на столе. Серый, невзрачный, с крошечной трещиной на боку — точно такой же, как в день экзамена, когда я не смогла его поднять.