Белая Охота

— И хорошо.

Громов усмехнулся.

— Машина была?

— Да.

— Какая?

Александра попыталась объяснить и быстро поняла, насколько нелепо звучат привычные вещи человеку из 1941 года. Не устройство двигателя, а сама обычность: утром сесть, повернуть ключ, поехать по городу, остановиться у магазина, включить печку, если холодно.

— Ты сама водила?

— Конечно.

— Далеко?

— Иногда сотни километров.

— Одна?

— Да.

Громов покачал головой.

— И это считалось обычным.

— Абсолютно.

— Женщина одна едет сотни километров на собственной машине.

— Да.

— И никто не удивляется.

— Кто-то удивляется глупостям в любую эпоху.

Он засмеялся.

Александра тоже.

Потом стала рассказывать дальше.

Не о технологиях.

О жизни.

Как утром в городе шумят машины, а люди раздражаются на пробки.

Как можно зайти в магазин поздно вечером и купить хлеб, мясо, кофе, что угодно.

Как она иногда приходила домой после работы, бросала ключи в керамическую чашку возле двери и не разговаривала ни с кем до следующего утра.

Как зимой батареи в квартире становились слишком горячими, и приходилось открывать окно, даже если на улице мороз.

Как стрелковый клуб пах оружейным маслом, резиной и кофе из автомата.

Как люди приходили учиться и сначала боялись выстрела, а потом начинали улыбаться после первой удачной серии.

— У вас кофе из автомата? — спросил Громов.

— Забудь.

— Уже поздно.

— Тогда представь железный ящик, который варит плохой кофе.

— Зачем?

— Потому что люди ленивые.

— И вы построили машину, чтобы она варила плохой кофе.

— Прогресс сложнее, чем кажется.

Он снова рассмеялся.

И именно это стало неожиданно тяжёлым.

Александра говорила о доме, которого больше не существовало для неё, как о месте, куда можно вернуться вечером. Где-то, возможно, продолжали стоять чашка для ключей, куртка, обувь, документы, старые фотографии. Люди могли искать её. Могли решить, что погибла. Могли никогда не узнать, куда исчезла.

— Сколько тебе было? — спросил Громов.

— Сорок один.

Он посмотрел на её лицо.

Молодое.

Двадцатипятилетнее.

— Старше меня.

— Я предупреждала.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы иногда считать тебя мальчишкой.

— Наглость не зависит от возраста.

— Вот и доказательство.

Громов улыбнулся, но быстро стал серьёзным.

— Дети?

Александра замолчала.

— Нет.

— Хотела?

— Когда-то думала. Потом жизнь пошла иначе.

Он не стал задавать следующий вопрос.

И это тоже было важно.

— Когда я проснулась здесь, — продолжила Александра, — первой мыслью было, что меня похитили или кто-то устроил очень плохую шутку. Потом увидела Екатерину.

— И поняла войну?

— Не сразу. Мозг долго ищет привычное объяснение, даже когда оно уже невозможно.

Она посмотрела на руки.

— А теперь живу в теле женщины, у которой могла быть совсем другая жизнь. Анна рассказывала про детей в школе, про отца, про шарф. Лидия не планировала отдавать мне всё это.

Громов не отвечал.

— Иногда думаю, что я просто украла её продолжение, — сказала Александра. — Она должна была вернуться домой. Может, выйти замуж. Может, снова учить детей. А вместо этого я использую её лицо, руки, голос.

— Не знаю, — ответил Громов.

Она посмотрела.

— Опять?

— А что хочешь услышать?

— Не знаю.

— Тогда не буду придумывать.

Он сел чуть ближе.

— Я не могу сказать, чего хотела бы Лидия. Не могу сказать, жива ли она где-то внутри тебя или исчезла. И не знаю, почему ты оказалась здесь.

Александра молчала.

— Но прежнюю Лидию я почти не знал, — продолжил он. — Знал фамилию, лицо, что стреляет неплохо. Тебя знаю иначе.

— Как?

— Жду возвращения с выходов.

Фраза была простой.

Никаких обещаний.

Никакой попытки решить метафизическую проблему.

Просто факт.

— Это должно помочь? — спросила Александра.

— Не знаю.

— Помогает.

Громов посмотрел.

Она сама наклонилась к нему.

Поцелуй получился длиннее прежних. Не потому, что они наконец решили, кем друг другу являются, а потому, что впервые не пытались решить это прямо сейчас. Громов осторожно коснулся её щеки, затем провёл рукой по волосам. Александра почувствовала знакомое напряжение молодого тела и на секунду снова подумала о Лидии.

Но не остановилась.

Не потому, что вопрос исчез.

Потому что её собственное желание тоже существовало.

Когда они отстранились, Громов улыбнулся.

— Рано?

— Всё ещё.

— Но чуть меньше.

— Не делай выводов по одному наблюдению.

— Вайс научил.

Александра толкнула его здоровой рукой в плечо.

— Ужасный человек.

— Немец?

— Ты.

Он снова улыбнулся.

Снаружи появился Надин голос.

— Я ничего не вижу, но Громов опять пропал.

Александра закрыла глаза.

— Она делает это специально.

— Теперь точно.

Надя вошла через несколько секунд, увидела их на ступенях и остановилась.

— Доклад готов.

— Очень вовремя, — сказал Громов.

— Я старалась.

— Уходи.

— Товарищ капитан?

— Это приказ.

Надя широко улыбнулась.

— Уже поздно.

Александра вздохнула.

— Что в докладе?

Девушка подошла ближе.

— Меня официально закрепляют наблюдательницей пары.

Романтический момент закончился сразу.

— Что? — спросила Александра.

Надя держала сложенный лист.

— Командир взвода подписал. Громов тоже.

Она посмотрела на капитана.

— Ты знал.

— Да.

— И молчал.

— Был занят.

Надя фыркнула.

Александра взяла документ.

Формулировка была сухой. Красноармеец Надежда Крылова закрепляется наблюдательницей снайперской пары при взводе пешей разведки. Продолжить подготовку по стрельбе, ориентированию, наблюдению и работе в условиях артиллерийского воздействия.

Никакого «временно».

Никакой «связной, приданная Ветровой».

— Теперь официально, — сказала Надя.

Александра посмотрела на неё.

— Это значит больше работы.

— Знаю.

— Стрелять всё ещё плохо.

— Не плохо.

— На четыреста метров плохо.

— На двести нормально.

— Для начала.