Страница 40 из 76
Глава 14
Клинок зашипел, металл вокруг разреза начал плавиться, и кобра… взвыла. Настоящий звук, не механика. Она дёрнулась назад, и я едва не ослабил хватку.
И тогда сделал рискованный манёвр, который обычно не делаю: решил использовать клинок в роли рычага.
Я вставил клинок глубже, упёрся ногой в её тело и рванул вверх, как будто пытаюсь отделить голову от тела одним движением.
Кобра трепыхалась. Масса, сила, энергия — всё пыталось меня сбить. Я чувствовал, как якорь проваливается, как будто меня тянут в глубину вместе с ней.
— Давай… — выдохнул я. — Ну же…
Ещё рывок.
Ещё.
И наконец раздался звук, который я очень люблю слышать в конце тяжёлого боя: не взрыв, не крик, а короткий, сухой щелчок — когда что-то в системе ломается окончательно.
Голова кобры отделилась.
Не красиво. Не киношно. Она просто… отвалилась. С глухим ударом упала на пол, откатившись к стене. Тело ещё секунду дёргалось, пытаясь подняться, но потом остановилось.
Система выключилась.
Я стоял, держась за клинок, и первые секунды вообще не мог понять, что бой закончился. Потому что в теле ещё шёл инерционный бой: сердце билось, дыхание было рваным, руки дрожали. Якорь откликался с задержкой, но откликался.
Я выдернул клинок из шеи — лезвие было в ужасном состоянии. Кромка посыпалась. Ещё один «расходник». Я посмотрел на него и усмехнулся.
— Я бы сказал, что ты дорогая… — пробормотал я, глядя на обезглавленное тело. — Но у меня тут своя бухгалтерия.
Кобра не поднялась.
Не потому, что «достойно умерла». Просто её отключили. Как выключают механизм, когда он больше не нужен или больше не может работать.
Я выдохнул, прислонился на секунду к стене и позволил себе одну мысль, короткую и без героизма:
Если бы сейчас ещё кто-нибудь вылез — я бы, наверное, ругался вслух дольше.
Потом оттолкнулся и пошёл к центру зала — туда, где мерцал реактор. Потому что на этом этапе у меня уже не было выбора: либо я завершаю то, что начал, либо всё это было просто прогулкой по подземелью с плохим сервисом.
И я, как ни странно, не любил бессмысленные прогулки.
Я стоял перед реактором и впервые за долгое время не чувствовал необходимости спешить.
Не потому, что времени стало больше — наоборот, его было всё меньше. Просто внутри что-то переключилось. Как будто после кобры, после змеиного города и всей этой возни с патрулями и Мечеными, я наконец вошёл в нужный ритм. Не боевой, не управленческий — рабочий.
Реактор второго города отличался сразу.
Он был… тише. Первый давил, пульсировал, словно огромный зверь, запертый в клетке. Этот же напоминал сложный механизм, который исправно выполняет задачу, даже если вокруг давно никого нет. Энергия шла ровнее, без резких выбросов, но её было больше. И она была плотнее, глубже, как слой воды подо льдом.
— Ну здравствуй, — пробормотал я, останавливаясь на границе зала. — Ты, значит, умный.
Я не подходил сразу. Обошёл по дуге, внимательно глядя на стены, на пол, на те самые энергетические жилы, которые вели к сердцу конструкции. Здесь всё было подчинено логике. Ни лишних символов, ни декоративных элементов. Даже руны, выжженные в камне, были не «красивыми», а функциональными — короткие, рубленые, с минимальным количеством пересечений.
Город-объект. Город-инструмент.
И реактор — его центральная функция.
Я выдохнул и потянулся к пространственному кольцу. Не за оружием — за мелом, пластинами и теми заготовками, которые подготовил ещё после первого круга. Тогда было много импровизации.
Сейчас я знал, что делаю.
Рунный круг начал формироваться быстро. Не потому, что я торопился, а потому что не сомневался. Руки работали сами, якорь подсказывал ритм, а реактор… реактор реагировал. Не сопротивлялся напрямую, но пробовал сбить концентрацию — лёгкими искажениями, фоновым давлением, попытками «подтолкнуть» меня к ошибке.
— Не сегодня, — тихо сказал я, стирая и тут же перерисовывая одну из линий.
В первом городе я пытался закрыть всё. Сделать идеально, герметично, без зазоров. Итог — система попыталась превратить меня в узел. Сейчас я делал иначе.
Я оставлял зазоры намеренно.
Там, где энергия должна была течь свободно — я усиливал контур. Там, где она могла «думать» — давал ей пространство, но ограничивал направление. Не тюрьма. Русло.
Каждая руна ложилась на место с ощущением правильности. Не удовольствия — это не то слово. Скорее спокойного понимания: да, так. Несколько раз я останавливался, прислушивался к якорю, корректировал толщину линий, менял угол сопряжения. Реактор откликался — сначала настороженно, потом ровнее.
Он начинал принимать правила.
— Вот тут держим, — пробормотал я, усиливая внешний контур. — А здесь… нет, здесь не дави. Пусть дышит.
В какой-то момент я поймал себя на том, что улыбаюсь. Не широко, не радостно — так, краем губ. Не смотря ни на что план начинал складываться. До финальной стадии ещё далеко, но фундамент уже закладывается.
Это не победа.
Я это понимал очень чётко.
Реактор не стал моим. Город не «подчинился». Никакой власти, никакого контроля. Я просто подготовил поле. Создал условия, в которых следующий шаг станет возможен. Или невозможен — если ошибусь дальше.
Я закончил последнюю руну и медленно выпрямился. Зал отозвался изменением фона: давление стало ровным, без рывков. Энергетические жилы больше не дёргались хаотично, а вошли в стабильный режим. Не идеальный — но рабочий.
Я постоял ещё пару секунд, проверяя ощущения. Якорь откликался уверенно. Тело ныло, но это была честная усталость, без подвоха. Значит, можно двигаться дальше.
Я посмотрел на реактор ещё раз, как смотрят не на врага и не на союзника, а на сложный инструмент, с которым придётся иметь дело ещё не раз.
— Второй готов, — сказал я вслух.
Без пафоса. Без триумфа.
Просто констатация факта.
Я развернулся и пошёл к выходу из зала, уже думая о следующем этапе. Потому что самое важное в таких делах — не останавливаться, когда начинает получаться.
Я вышел из зала без оглядки.
Не потому, что там больше нечего было смотреть, а потому что если начать оглядываться — можно задержаться. А задерживаться сейчас было нельзя. Реактор остался за спиной, вписанный в круг, связанный правилами, которые я для него задал. Он больше не рвался наружу, не пытался вцепиться в якорь, не давил на сознание. Работал. Именно это и было самым тревожным.
Как только я пересёк границу зала, фон изменился.