Страница 4 из 38
Глава 2. Женщина, которая говорит «да»
К половине седьмого я успела уснуть три раза и ни разу не проспала дольше десяти минут.
В первый раз меня разбудил собственный голос, произнесший в темноте: «Нет». Во второй — телефон, который не звонил. В третий раз палец под обручальным кольцом заныл так сильно, будто двадцать три года брака собрались в одном суставе и потребовали отдельную жилплощадь.
Я села на узкой кровати в комнате для приезжих актеров. За окном серел московский октябрь, на стуле висел мой рабочий костюм, а у стены стояла сумка, собранная в доме, куда мне теперь предлагали приходить по предварительной записи.
Кольцо не снималось.
Я смочила палец водой и потянула. Кожа покраснела, но кольцо осталось на месте. Толя любил напоминать, что угадал размер с первого взгляда. Раньше это казалось романтичным. Теперь выяснялось, что некоторые ошибки просто очень долго не отекают.
— Если решишь оставить палец в залог браку, предупреждаю: реквизиторскую пилу я добуду только после генеральной, — сказала Лида из дверей.
В одной руке она держала кружку, в другой — тарелку с бутербродом. Поставила еду рядом и не стала заглядывать мне в лицо в ожидании улыбки.
— От соли, бессонницы и желания немедленно решить всю жизнь руками, — определила она, осмотрев палец. — До вечера оставь. Потом холодная вода, мыло и никакой трагической ампутации.
Лида подвинула тарелку. Сыр лежал криво, выступая за хлеб. Обычно я бы отрезала уголок. Сейчас он казался единственным предметом в комнате, которому позволили не соответствовать форме.
— Я не хочу есть.
— Это не просьба полюбить завтрак. Тебе в одиннадцать вести свадьбу, а обморок ведущей плохо смотрится на семейном видео. Съешь половину, вторую можешь ненавидеть.
Пока я жевала, она положила рядом листок с номером Ирины Антоновой, семейного юриста.
— Я написала ей только, что у подруги срочная ситуация. Она освободит для тебя время. Но, Надя, останься сегодня дома. Я позвоню во дворец и скажу, что ты заболела.
Я посмотрела на темно-синий костюм. Вчера положила его в сумку раньше белья, словно даже в шоке знала, какая часть моей жизни не принадлежит Толе.
— У Полины и Дмитрия персональный текст. Ее дедушка после инсульта, церемонию строили так, чтобы он не устал и не почувствовал, что все подстроено под него. Утром такую замену не найдут.
— Ты защищаешь чужую свадьбу от неудобства, потому что собственную уже не можешь защитить.
Лида сказала это без нажима. Я выровняла салфетку на колене, хотя та лежала ровно.
— Собственную я вчера защищать закончила. Но работа не виновата в том, что Толя перепутал мой день рождения с церемонией выселения. Я проведу одну свадьбу, вернусь и позвоню Ирине.
— Тогда идешь не потому, что обязана быть железной, а потому, что сама решила. Если станет плохо — выходишь и звонишь мне. Не называй саморазрушение профессионализмом, оно от этого не становится приличнее.
В ее голосе не было разрешения или приказа. Только условие, при котором решение оставалось моим.
— Договорились.
— М-м, уже лучше. Доедай. Ты ведущая, а не вдова при живом покойнике.
Я усмехнулась. Смех не пришел, но лицо вспомнило движение.
К десяти сорока пяти я проверяла в служебной комнате папку Полины и Дмитрия. Кольцо давило на палец. Музыка, фамилии, отметка о дедушке — все лежало на своих местах. Значит, хотя бы стол подчинялся.
За дверью шумели гости. Обычный свадебный гул, в котором тревога притворялась праздником, пока музыка не давала ей другую роль.
Полина вошла за три минуты до начала — невысокая, темноволосая, в платье без пышной юбки и с осенним букетом. Она держала Дмитрия за пальцы так крепко, будто проверяла пульс.
— Надежда Сергеевна, дедушка дошел, — сообщила она. — Папа хотел нести его вместе со стулом, но мама убедила, что человеческое достоинство важнее папиной грузоподъемности.
— Я предложил только подняться по лестнице без риска, — ответил мужчина за ее плечом. — В моей версии достоинство тоже сохранялось. Возможно, чуть выше уровня пола.
Он стоял рядом с пожилым мужчиной, придерживая его под раскрытую ладонь, чтобы тот сам решал, насколько опираться. Высокий, крепкий, с ранней сединой на висках, небольшим изломом носа и внимательными карими глазами.
— Это мой папа, Александр Андреевич, — представила Полина. — Папа, это Надежда Сергеевна. Человек, который согласился не произносить слово «навечно» восемь раз.
— За это я уже благодарен. Полина с детства считает повторение формы разновидностью давления.
— Потому что ты мог трижды спросить, взяла ли я зонт, а потом положить второй в мой рюкзак.
— Один был складной. Это разные категории защиты.
Полина поправила отцу галстук, он позволил, не превращая заботу дочери в доказательство своей правоты.
К ним подошла Оксана Киреева, мать невесты, рядом с ней был ее новый муж.
— Саша, лекарство у меня, воду Дмитрий поставил у первого ряда. После церемонии выходим через боковую дверь, там нет ступеней.
— Спасибо. Если фотограф захочет строить всех на лестнице, решение за Полиной, а не за нашим представлением о красивом кадре.
Оксана кивнула и ушла к мужу. Ни старой обиды, ни подчеркнутой дружбы. Два человека согласовали воду, дверь и удобство взрослой дочери, после чего каждый вернулся к своей жизни. Вчера Толя объяснял мне, что взрослое расставание выглядит как мое послушное исчезновение. Оказалось, можно просто не делать другого человека мусорным пакетом.
Музыка началась.
Привычная осанка собрала меня из отдельных частей. Голос лег в зал ровно. Я говорила о Полине, рисовавшей декорации на полях школьных тетрадей, о Дмитрии, научившемся отличать рабочий макет от картона, который нельзя выбрасывать, и о дедушке, сохранившем их первую общую фотографию.
До фразы о неизменности я дошла без ошибки.
«Пусть принятое сегодня решение останется неизменным, а обещание...»
Кольцо стиснуло палец. Передо мной возникла коробка с золотой лентой, серьга качнулась у чужой шеи, а Толя спокойно сообщил, что со мной время ушло.
Пауза длилась не больше двух секунд, но я знала цену каждой. Фотограф опустил камеру, Полина повернула голову, Александр Андреевич перестал улыбаться.
Я закрыла папку.