Страница 60 из 77
Пахло гарью и мокрым железом. Над полем гудели мухи, терпеливо и упрямо. Я провёл ладонью по клинку — металл отозвался привычной тяжестью. «Пойдём дальше», — сказал я себе и шагнул к кострам.
— Император нас даже не впустил? — спросил молодой маг, запинаясь.
— Он мёртв, — ответил я. — Просто ещё не знает об этом.
Слова повисли в воздухе и легли на людей, как одеяло. Кому-то стало легче, кому-то холоднее. Старый воин хмыкнул и плюнул в пепел. Женщина с перебинтованной рукой прижала к груди мальчика и кивнула — не мне, себе.
Шёпот прошёл по рядам: короткие вопросы, обрывки злости, попытки понять, почему внутри стен — тишина, а здесь — жизнь. Мне хотелось сказать что-нибудь утешающее, но утешать было нечем. Мы знали ровно то, что видели: город выжил, потому что мы стояли снаружи, а не потому, что кто-то внутри выбрал храбрость.
— Работайте, — сказал я. — Как будем готовы — снимаемся. Здесь нам делать больше нечего.
Люди двинулись. Костры приглушили, оружие проверили, раны перевязали. В глазах уже не было растерянности — только усталость и какая-то новая собранность. Они поняли: ждать милости больше не от кого. И, кажется, приняли это легче, чем я рассчитывал. Тем не менее в этот день мы не ушли. Людям необходим был отдых.
К вечеру лагерь стих. Только потрескивал костёр, и где-то вдали кашляли уставшие дозорные. Я сидел у огня, вертя в руках клинок. Пламя отражалось на лезвии, будто горели не угли, а сам металл.
Мысль крутилась одна и та же: я не вор. Всё, что было у меня, я добыл сам — кровью, потом, потерями. А то, что у меня отняли, я просто собирался вернуть.
Над головой мерцал купол — ровный, безупречный, словно насмешка. За ним спали те, кто прятался от мира, пока другие умирали.
Я долго смотрел на серебристое сияние и думал: «Если даже боги не вмешиваются — значит, время творить чудеса самому».
Пламя гасло, ночь густела. Люди спали, не подозревая, что к утру Империя изменится навсегда.
Я разложил на земле схему — память всё ещё держала линии защитных рун дворца. Печати, сторожевые узлы, источники энергии — всё вспоминалось, как будто я вышел оттуда только что.
Главная ошибка таких крепостей — излишняя уверенность. Они рассчитывали, что враг не поднимется выше земли. Но я давно перестал ходить только по земле.
Решение было простым: идти одному. Без лишних шагов, без следов. Если что-то пойдёт не так — никто не пострадает, кроме меня.
Я провёл пальцем по карте, отметив путь к сокровищнице. На углу стоял камень, похожий на обычный булыжник, но именно под ним проходил один из каналов магического отвода. Через него и войду.
— Один шанс, — пробормотал я. — Один путь. И без права на ошибку.
Пламя окончательно догорело. Я поднялся, подтянул капюшон и шагнул в темноту.
Ночь была холодна и плотна, как мешок с землею. Купол над городом переливался, серебряный и густой; в его отражении я видел только пустоту на троне. Я поднялся по стене как тень — шаг за шагом, пользуясь воздушными ступенями, что делал сам и проверял в бою. Заклинание сокрытия плотнело вокруг меня, как плащ; слышимость притуплялась, шаги превращались в шелест.
Ощущение было странное — не страх, не азарт, а то, что бывает, когда лезешь в гробницу чужих надежд: лёгкая священная злость. За каждой плитой, за каждым фонарём могла спрятаться печать, и я помнил их расположение. Подобрался к карнизу, скользнул в тень и спустился внутрь города, как будто возвращался домой чужими дверями.
Внутри — тишина, стерильная и вычищенная. Улицы лежали светлыми, ровными, словно их только что подмели; фонари давали бледный холодный свет. В окнах — лица, но это были не живые лица: люди прятались за занавесками, и в их взглядах — не страх, а подготовленная апатия. Они выглядели так, как будто давно отдали себя городу и научились не мешать ему существовать.