Страница 45 из 77
«Сил стало больше, — подумал я. — Но и испытаний, похоже, прибавится».
Платформа качнулась под ногами, и я крепче сжал рукоять клинка.
«Я сам себя сдерживал. Если сложить десятки мелочей — выйдет сила. Главное, что не слишком поздно понял. Надеюсь, что ещё не поздно».
Интерлюдия. Материк.
Серое марево стелилось над равниной, закрывая горизонт. Там, где недавно тянулись деревни и поля, теперь клубился дым — чёрные столбы поднимались в небо, будто костры великанов. Воздух горчил, глаза резало, даже стены города пропитались запахом гари.
У стен крепости сгущался туман. Сначала он казался обычным утренним паром, но в его завихрениях проступали тени — вытянутые фигуры, иногда слишком высокие, иногда слишком широкие, чтобы быть человеческими. Они стояли неподвижно, словно ждали знака, и от этого ожидания веяло холодом.
С башен города тревожно били в колокола. Гул металла расползался по улочкам, заглушая кашель и крики детей. Он не призвал к оружию — он предупреждал: беда у ворот.
Звон колоколов согнал людей на улицы. Одни бежали к стенам — с вёдрами, факелами, кто-то тащил старые копья или просто палки. Другие, наоборот, искали тёмные углы и подвалы, надеясь отсидеться.
— Опять они… — прошептал кто-то в толпе.
— Сколько ещё выстоим? — отозвался другой голос, глухой, будто сам себе.
Лица людей были одинаковы: бледные, усталые, без искры надежды. Для них это не первая тревога. Но каждый раз, когда туман приходил к стенам, казалось, что сил сопротивляться остаётся всё меньше.
Улицы наполнились шумом, но в этом шуме слышалось больше страха, чем решимости. Дети тянули родителей за руки, женщины плакали, мужчины молчали и не поднимали глаз.
На стенах уже собирались воины, и весь город тянулся туда взглядами, словно в поисках ответа — а стоит ли вообще ждать защиты?
На зубцах стены толпились воины. Доспехи у многих были потрёпаны, кольчуги проржавели, мечи и копья давно не знали настоящей кузни. Луки натянуты, стрелы дрожали в тетивах, но в руках чувствовалась усталость.
Командиры ходили вдоль рядов, выкрикивали приказы — но их голоса звучали глухо, пусто, словно никто толком не верил в то, что можно удержать натиск.
Солдаты переглядывались, и в этих взглядах не было героизма. Там была только обречённость. Каждый понимал: это не битва за победу. Это отсрочка конца.
Снаружи в белой пелене ещё не было видно врагов, но туман медленно полз к стенам, и сердце каждого сжималось от этого молчаливого наступления.
Внизу, у ворот, несколько жителей, подхватив детей и пожитки, пытались ускользнуть прочь.
За стенами начиналась настоящая толчея.
Женщины, прижимая к груди детей, протискивались к задним воротам. Мужчины в спешке запрягали телеги, кидали на них что попало — узлы с одеждой, мешки с зерном, даже треснувшие горшки.
Крики перемешивались с плачем и лаем собак.
У прохода собралась давка: кто-то падал, кто-то ругался, кто-то отчаянно умолял пропустить вперёд. Солдаты у ворот не пытались остановить беглецов. Наоборот, стояли в стороне, с пустыми лицами, будто рады были, что часть горожан уйдёт и не станет лишним грузом во время осады.