Страница 23 из 133
9 ЖНЕЦ
После моего бесцеремонного убийства Седрика и последующего освобождения его души он так и не вернулся в Священные Залы.
При любых других обстоятельствах его неявка принесла бы мне редкое утешение. Но поскольку я не знал масштабов его осведомленности о библиотекарше, его затяжное отсутствие повергло меня в состояние непрекращающейся тревоги высшей степени.
Моя тревога по поводу того, куда он управился и какую месть замышляет, вошла у меня в привычку навещать библиотекаршу каждую ночь.
В лучшем сценарии Седрик очнулся на шестифутовой глубине в каком-нибудь ящике или другом незавидном положении и теперь был занят нудной задачей по эксгумации, извлечению и, возможно, самосборке — что могло на какое-то время занять его.
В худшем сценарии моя вспышка слепого гнева подтвердила его подозрения насчет библиотекарши, и теперь он выжидал время, вынашивая новый, более изощренный план, как использовать ее, чтобы заманить меня в ловушку.
Пока что я снова не чувствовал притяжения ее неминуемой смерти. Того самого, чего я продолжал ждать: неотвратимого события, которое я одновременно предвкушал и страшился.
Часть с предвкушением должна была меня волновать. Как и страх. Но я отказывался позволить им взять верх. Слишком глубокий анализ корней любой из этих эмоций только усложнил бы и без того неразгребаемое дерьмо, в котором я оказался.
Как и еще одно ненужное для выживания взаимодействие с ней. Именно поэтому я держался на расстоянии.
Между делом, обходя свои владения, я каждую ночь незадолго до полуночи заглядывал к ее дому.
Убедившись, что ее машина, оскорбительно-желтый Volkswagen Beetle3, мирно дремлет на своем обычном месте, я проверял окно ее гостиной на четвертом этаже.
Почти каждую ночь после инцидента с лифтом я замечал бледно-голубое мерцание телевизионного экрана между неплотно сдвинутыми занавесками. Словно она, может быть, тоже иногда высматривала меня.
Хотя это была идиотская мысль. Если бы она случайно и высматривала меня, то лишь из чистейшего ужаса перед повторной встречей.
Не то чтобы я надеялся на какую-то другую причину. Ничуть. Я уж точно блядь не нанимался на эту работу ради заведения друзей.
В те редкие ночи, когда телевизор не подтверждал ее присутствие, я отправлял сигнал на ее телефон — то, для чего благодаря моим способностям не требовалось никаких устройств.
Она неизменно отвечала, и ее тихое и любопытное «Алло?» мягко отдавалось эхом в моем пустом черепе.
Я никогда ничего не отвечал. Просто обрывал связь.
Однажды ночью, когда я заметил, как она ходит из угла в угол, о чем-то беседуя с каким-то гостем, я подлетел к ее окну, стараясь держаться позади, чтобы она меня не заметила.
Она много жестикулировала во время разговора, и тот, с кем она говорила, похоже, слушал чертовски занимательную историю. Надеюсь, она никому не рассказла обо мне. Почему-то меня это волновало куда меньше, чем то, с кем именно она там болтала.
Наконец она погасила свет и вышла из комнаты, вероятно, отправляясь спать.
Подождите-ка. У нее кто-то остался на ночь? Спит на диване?
Прежде чем я успел сообразить, что делаю, я обратился в туман, а затем материализовался прямо перед ее софой.
И сурово уставился… на плюшевый ананас?
Какого хрена?
Я склонил голову набок, разглядывая эту штуку с дурацкой улыбкой, и мне пришлось сдержать порыв рассказать ей о птичке, с которой эта хрень могла бы сойтись характерами.
В ванной зашумела вода. А следом из радиоприемника полилось какое-то фолк-роковое, сопливое акустическое дерьмо в духе саундтрека к «Сумеркам», бряцающее гитарой в стиле «Кумбая».
Тьфу. Мне нужно отсюда сваливать.
Но, крепче сжав древко косы, я задержался.
Потому что библиотекарша начала подпевать. Тейлор мать ее Свифт — ну конечно.
Не то чтобы мне не хотелось закрыть свои несуществующие уши и, может, не знаю, испариться к чертям.
Но… у библиотекарши был хороший голос. Красивый голос, вообще-то.
На соседнем кресле, рядом с сумкой, набитой книжками с картинками, стояло укулеле, покрытое сраными блестящими наклейками, причем одна струна у него лопнула. Упаковка новых струн лежала на журнальном столике рядом с парой очков для чтения.
Нет. Абсолютно, блядь, нет.
Библиотекарша перешла к припеву, и ее голос легко перекрывал шум льющейся воды.
Я задумался.
Потому что времени у меня было предостаточно.
Чего нельзя было сказать о ней.
Черт побери.
Кривясь от злости, я оставил косу там, где она стояла, и подошел, чтобы поднять инструмент. Я осмотрел его, вертя между костлявыми пальцами. Остальные струны казались целыми.
Я уселся рядом с гребаным ананасом и, балансируя укулеле на коленях, заменил порванную струну. За свою загробную жизнь я перетянул их столько — больше, чем мог сосчитать, — что ремонт занял всего минуту.
Когда плейлист библиотекарши сменился на какую-то бодрую и невыносимую бродвейскую мелодию, я поднялся и вернулся на место. Затем подобрал косу.
Свирепо глянув на ананас, я ткнул в него костяным пальцем.
— Ни слова, блядь, — произнес я и исчез.
Такие ночные проверки в стиле «пришел и ушел» были едва ли идеальным решением. Но я был убежден, что Седрик так или иначе догадался, что пропавшая душа — дело моих рук, и что теперь я пытаюсь замести следы.
Его план, возможно, заключался в том, чтобы застать меня за спасением библиотекарши или добыть улики против меня, тем самым проложив себе путь к тому, чтобы избавиться от меня и, наконец-то, занять мою роль.
Если так, это действительно был более надежный план, чем прямое доносительство сиру Белому о моей дерзости.
В таком случае у меня хотя бы оставался такой полезный инструмент, как правдоподобное отрицание. Если же Седрику удастся раздобыть улики — или даже каким-то образом саму пропавшую душу? Что ж, по меньшей мере он предоставит доказательства того, что я злостно пренебрегал своими обязанностями.
Все это усиливало давление: мне нужно было срочно найти способ переправить душу библиотекарши в Белый Бассейн незаметно. Однако я не смел извлекать эту душу из ее живого сосуда до тех пор, пока не придумаю, как доставить ее к Бассейну необнаруженным. Над этим я все еще работал. Ведь для меня было бы куда хуже, если бы меня поймали с поличным и с пропавшей душой на руках.