Семья Лучано

— Хорошо, — кивнул я. — Теперь твоя задача, Квинни. У тебя есть авторитет среди людей твоей расы. И если начнутся какие-то волнения, если кто-то решит начать охоту на белых или просто взбунтоваться, твое дело — пресечь это все.

— Мои братья бунтуют справедливо, — ответила она. — Белые держат нас за животных в зоопарке…

— Пока что это так, но времена меняются, — сказал я. — Пройдет какое-то время, и сегрегацию отменят. Вот увидишь. Но в случае бунтов прольется немало крови с обеих сторон, ведь подавлять их пришлют военных, а они практически все — белые. Ты это понимаешь?

— Конечно понимаю, — сказала она.

— А еще ты понимаешь, что я потеряю на этом деньги. Поэтому тебе придется приложить все усилия для того, чтобы все было тихо. Это мое условие. Ты принимаешь его?

— Принимаю, — кивнула она.

Ну вот, мне удалось продавить их в кое-чем очень важном. Ну а теперь осталось поговорить о самом приятном. О том, что будет касаться лично меня.

— Теперь про деньги.

Вот тут оба подобрались. В общем-то, главное, что интересовало нас всех — это деньги. Ведь именно ради возможности заработать их люди идут в преступность. И даже в Организации — правила, Семья, омерта — это не главное. Главное — деньги, и даже главный критерий, по которому людей отбирают в Семью — это чтобы они были хорошими добытчиками.

— Как я уже сказал, Оуни, я не беру ни цента с твоих старых дел. Я беру двадцать процентов с точек Шульца, которые ты заберешь себе, и по десять с каждой новой точки. Это не очень много…

— Двадцать с точек Шульца — это грабеж, Чарли. Я их еще не взял, я еще людей потеряю, пока возьму. Десять с точек Шульца, десять с новых.

— Пятнадцать с точек Шульца, — сказал я. — И десять с новых. Последнее слово.

Он посмотрел на меня долго, потом на Квинни, потом снова на меня.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но я хочу, чтобы твой человек разобрался с Вайнбергом до того, как я начну платить. Пока он жив, я еще ничего не взял. И да, со своих ты берешь больше, насколько я знаю. И я согласен платить в знак уважения.

— Хорошо, я рад, — кивнул я. — Теперь вы, мадам Сент-Клер. У нас уже есть соглашение, мы договорились о доле, которую я получу, если помогу вам избавиться от Шульца. Двадцать процентов.

— Это много, — сказала она.

Я так и знал, что она заартачится. Такой уж она человек. Она ведь хотела дать мне всего пять, что было бы совсем мало. Но я не собирался дать себя продавить.

Затушив сигарету в пепельнице, я посмотрел на нее, вдохнул и сказал:

— Мадам Сент-Клер. Вы знаете, что я за человек. Вы знаете, что в первую очередь я — человек слова. Я уже выполнил свою часть сделки и собираюсь завершить ее до конца. И мне очень не нравится, когда кто-то из моих партнеров пытается переиграть все. Или отказывается выполнять соглашение.

Она ничего не ответила, а я продолжил.

— Я даю вам свою защиту, и даю гарантию, что никто никогда не полезет в Гарлем. Так было обговорено. И вы за это платите мне двадцать процентов.

Квинни посмотрела на Оуни. Я только улыбнулся. Это еще один повод к тому, чтобы поставить рулить Гарлемом две противоположные силы — негров и ирландских бандитов. Потому что это будет система мер и противовесов.

А еще она понимает, что я уже не в том статусе, как когда мы договаривались. Естественно, новости просочились, и практически каждый преступник в городе знал о том, что я теперь — босс одной из пяти Семей. И о том, что случилось с моим предшественником.

И, естественно, она знала, что я могу помочь Мэддену, который показал себя гораздо более сговорчивым, вышвырнуть ее из Гарлема. А он-то платить будет.

— Мы договаривались о помощи против Шульца, — сказала она спокойно. — Шульц мертв, но это не твоих рук дело. Я не понимаю, за что плачу двадцать.

— Ты платишь за то, что он мертв, — сказал я. — И за то, что никто следующий не придет на его место. Это стоит двадцать.

— Пятнадцать, — сказала она.

— Двадцать, — повторил я, добавив в голос стали.

— Хорошо, — проговорила она не злым, но очень недовольным голосом. — Двадцать так двадцать. Белые всегда берут свое, даже когда притворяются друзьями.

— Я рад, что мы пришли к соглашению, — сказал я, специально пропустив ее последнюю реплику мимо ушей. — Деньги вы будете платить раз в неделю, привозите их к моему другу, — я кивнул на Лански. — Если вам понадобится отмыть часть доходов, то обращайтесь к нему, он поможет. За процент, естественно.

Это уже его дело, и я даже брать ничего с Мейера не собираюсь, мы же друзья. А в плане отмывания денег не было никого лучше него. Если бы такой гений был у Капоне, то его никто никогда не прижал бы. Как не прижали и в реальной истории Лаки за налоги, хотя это была самая частая тема для гангстеров. Его прижали за проституцию, а я собирался реорганизовать и этот бизнес, и, судя по отчетам Адониса, дело шло своим чередом. Правда, надо было ускорять процесс — избавиться от висевшего надо мной дамоклова меча мне хотелось как можно скорее.

А вот тот самый Томас Дьюи ни с того ни с сего пропал. Нанятый Лански частный детектив сообщил, что он покинул Нью-Йорк. Может быть, почувствовал слежку, может быть, еще что-то, но его след затерялся. Хотя я понимал, что он еще вернется. Он слишком амбициозный, а еще хочет политической карьеры. И ему может помочь только громкая победа над крупным преступником.

— Теперь про вопросы между вами. Если у вас возникает спор о территории, о клиентах, о чем угодно — вы не решаете это сами. Вы приходите к Фрэнку Костелло. Если он не может это решить, то он зовет меня. Мы разбираемся вместе, и я выношу решение. И вы оба с ним соглашаетесь.

— А если твое решение будет несправедливым? — спросила у меня Квинни. И я понял, что она имела в виду.

— Квинни, — впервые я назвал ее прозвищем, а не по фамилии. — Неужели ты еще не поняла, что для меня нет никакой разницы, белые вы, черные или азиаты? Меня интересует совсем другое — чтобы доля шла без перерывов, и чтобы не было никаких волнений. Решение будет справедливым, мы будем обсуждать его, и я вас выслушаю. У меня нет предрассудков. Но последнее слово всегда будет за мной. Это ясно?

Квинни посмотрела на Мэддена, а тот смотрел на меня.

— То есть ты становишься боссом Гарлема? — спросил он.