Страница 77 из 79
Эта суета вокруг спорной выставки напомнила Стрельцу о первом и последнем советском президенте Михаиле Горбачеве. О его утопическом «социализме с человеческим лицом», о так и не случившемся «обновленном и открытом Союзе».
Альбина медленно двигалась вдоль длинного белого стенда, завороженно глядя на холсты. Фамилии авторов на немецком и русском языках будоражили воображение столичной интеллигентки. То, что в Москве чаще выставлялось на закрытых квартирниках под угрозой визита участкового, здесь, в Дортмунде, висело под софитами и охранялось немецкой полицией.
Костик, посмотри на эту экспрессию! — шепнула она мужу, увлекая его к полотну. — Объединенные общей композицией, эти отрешенные силуэты погружены каждый в свой внутренний мир. Настоящий набор непересекающихся вселенных! Дома за такие картины из Союза художников исключают, а немцы восхищаются. Фурцева, когда обход делала, у этого стенда даже головы не повернула, демонстративно прошла мимо.
— А тебе, разве нравится? — спросил Стрелец.
— Нравится.
— Тогда получай удовольствие и не думай о том, кто и что здесь демонстрировал.
— Это да! — улыбнулась Альбина.
Чуть поодаль у фуршетного столика с бесплатным рейнским вином двое мужчин в строгих костюмах — явно сопровождающие из конторы Кузнецова — не могли скрыть удивления, наблюдая за немецкими коллекционерами, которые вовсю приценивались к советскому неофициальному искусству.
— Фурцева — не дура, — негромко произнес Стрелец, не отрывая взгляда от картины. — У нее хватило смелости понять: разрядка требует жертв, даже если эти жертвы — временная слепота наших идеологов.
К ним подошел высокий, худощавый немец богемного вида.
— Позвольте представиться: доктор Вебер, куратор галереи.
— Басов, политический советник. Моя супруга Альбина.
— Господин советник, фрау Басов, рад приветствовать вас у этого стенда, — с доброжелательной улыбкой произнес он. — Знаете, эта часть вашей экспозиции производит на рурскую публику ошеломляющее впечатление. Для нас это абсолютное откровение. Мы привыкли думать, что в Советском Союзе искусство заперто в жесткие рамки социалистического реализма: такой, знаете ли, неунывающий оптимизм на грани… А здесь мы видим глубокий экзистенциальный поиск. Скажите, теперь у вас разрешили свободное творчество? Или это всего лишь витрина для Запада?
— Дорогой доктор Вебер, — Стрелец повернулся к немцу и открыто улыбнулся. — Искусство в нашей стране, как и наше общество, многогранно. Творческий поиск — это естественный процесс. То, что вы видите здесь, свидетельствует лишь о том, что советская культура способна говорить на самых разных художественных языках. Главное, чтобы этот обмен служил взаимопониманию между нашими народами.
— Прекрасно сказано, господин советник, — улыбнулся Вебер, искренне восхищенный гибкостью ответа. — Разрешите предложить вам и вашей супруге бокал вина?
— С удовольствием, — кивнула Альбина, незаметно переводя дух.
По дороге к буфету Альбина тихонько шепнула:
— Милый, ну ты и дипломат… «Разные художественные языки»! Это ж надо! Тебе бы лекции в Высшей дипломатической школе читать!
— Работа такая, — негромко засмеялся он.
* * *
Как ни старался, Юрий Антонович Ледников никак не мог переключиться на что-нибудь другое, кроме предложения Марфы привлечь Штази и похитить ответный подарок советской стороны. Если сначала ее идея казалась ему совершенным безумием и ничем не оправданным риском, после чего уже не только его жене, но и самому Ледникову дороги назад не будет, то чем дальше, тем больше ему удавалось убедить себя в том, что эта авантюра имеет смысл.
Стоя под жесткими струями контрастного душа, он смывал с себя остатки коньячного угара и лихорадочно моделировал ситуацию. По всему выходило, что у них действительно появился шанс. Пройти, правда, придется по самому краешку, но кто не рискует, тот не пьет шампанского. Тем более что сейчас речь шла вовсе не о получении какой-то материальной выгоды — на кону стояло спасение смысла его собственной жизни.
Он насухо вытерся мягким махровым полотенцем, надел свой любимый банный халат в зелено-синюю полоску и направился прямиком в спальню. Марфа сидела перед трюмо и укладывала прическу. Впервые после той убийственной сцены с изобличившим ее Кузнецовым женщине наконец удалось справиться с непослушными волосами. Она смотрела в зеркало, едва узнавая собственное отражение. «Вот что значит вовремя принятое правильное решение!» — мысленно похвалила она себя.
— Марфуша, что это? Я тебя не узнаю! — появившийся на пороге Ледников излучал исключительное радушие и теплоту, будто этого чертового мешка с игрушками между ними никогда и не было.
— Неплохо, правда? — она самодовольно кивнула на свое отражение в зеркале.
— Замечательно! А как ты… тебе… — у Юрия Антоновича перед глазами всплыли ее вечные бигуди. — У тебя, оказывается, такие красивые волосы.
— Юрочка, у меня не только волосы… Твоя жена еще и не дура!
— Это время покажет, — неопределенно ответил он. — Не могла бы ты мне помочь?
— Помочь? — она удивленно повернулась к нему.
— Да, помочь.
— Налить тебе виски, поскольку коньяк ты уже прикончил⁈ — Марфа Григорьевна язвительно усмехнулась. — Даже не надейся. Твоя голова нам сейчас нужна трезвой.
— Нет, спасибо, с выпивкой я завязал, — Ледников подошел ближе, делая вид, что ищет что-то на полочке трюмо. — Помоги мне найти шампунь.
— А ты что, забыл, где он стоит? — она с недоумением посмотрела на мужа.
— Да вот, как-то… — Юрий Антонович выразительно приложил указательный палец к губам, призывая ее к молчанию, и глазами указал на угол комнаты, где могла быть скрыта прослушка.
— Ах да, я же вчера наводила порядок в ванной и все переставила, — Марфа Григорьевна мгновенно подобралась, осознав, чего именно он хочет.
Первым делом в ванной комнате, куда они зашли вдвоем, Юрий Антонович на всю катушку включил воду. Пространство начало наполняться паром.
— Марфа, повтори, пожалуйста, но только тихо, что ты там придумала? — Ледников подошел к ней вплотную.
— Я придумала заставить этих чертовых «осси» поработать на нас, — едва слышно прошептала она ему в самое ухо.
— Связаться со Штази за спиной КГБ? Это же расстрельная статья! Прямая государственная измена, — Ледников захрипел от волнения. — Ты вообще понимаешь, если нас возьмут… это — конец?