Страница 72 из 79
Глава 19
ГЛАВА 19
У МАРФЫ ГРИГОРЬЕВНЫ СОЗРЕЛ ПЛАН МЕСТИ
Огромный зал дортмундского «Вестфаленхалле» гудел, как потревоженный улей. Немецкая публика, желавшая своими глазами увидеть, что такое знаменитый русский балет, заполнила партер и ярусы до отказа. Несмотря на высокую цену, все билеты были раскуплены заранее. В воздухе смешивались ароматы дорогого парфюма, табачного дыма из фойе и легкий шорох сотен фестивальных программок.
Стрелец вместе с Альбиной сидели во втором ряду центральной ложи. Спереди, чуть левее Екатерина Алексеевна Фурцева в элегантном темно-синем костюме с ниткой первоклассного жемчуга на шее благосклонно кивала немецким чиновникам и организаторам гастролей. Рядом с ней — посол Истомин с супругой. Время от времени он обращался к министру. О чем они говорили, Стрелец уловить не смог. Серафима Павловна Царева, расположившаяся позади них, сохраняла на лице выражение абсолютного, непоколебимого спокойствия. Дортмундский кризис с питанием артистов был полностью ликвидирован. Если бы в этот момент нашелся желающий спросить у нее, чему она радуется больше: премьере или помощи со стороны концерна Ma
Свет погас, зал замер в ожидании. В оркестровой яме взметнулась палочка дирижера, и пространство взорвалось тревожной, предвещающей катастрофу музыкой Родиона Щедрина. Началась «Анна Каренина» — первый балет, в котором Плисецкая выступила еще и в роли хореографа-постановщика. Альбине даже на мгновение показалось, что сейчас на сцену выкатится настоящий поезд. Но нет, это была она — непревзойденная прима Большого! Жена советника затаила дыхание, плотно прижав театральный бинокль к глазам.
Плисецкая в роли Анны Карениной не просто танцевала — она жила на сцене под прицелом сотен пристальных взглядов, ломая все привычные, академические каноны хореографии. Каждое ее движение, каждый излом тонких рук дышали трагедией, страстью и обреченностью человека, восставшего против удушающей морали высшего света. Альбина чувствовала, что переполняющие ее эмоции не были сугубо личными, а разделялись всем огромным залом. Благодаря гению советской балерины зрители, которые еще совсем недавно воспринимали друг друга сквозь призму вражды и противостояния, внезапно превратились в одно неразделимое целое. От этого мистического ощущения у молодой женщины по коже побежали мурашки. Она взволнованно посмотрела на мужа.
Стрелец не отрывал глаз от великой балерины. «Какая невероятная, гипнотическая сила, — думал он, наблюдая за ее стремительным танцем, вспоминая все виденные им в его прошлой жизни экранизации одноименного романа и явственно представляя, как когда-то скрипело перо Льва Николаевича, — Альбина права, это абсолютный космос».
— Костик, ты только посмотри на декорации, — шепнула она мужу. — А костюмы… Мама говорила, что сам Карден… Настоящий Пьер Карден шил костюмы для Плисецкой! Фурцева, по слухам, рвала и метала, не желая утверждать зарубежного кутюрье, но Майе Михайловне удалось настоять на своем выборе!
— Мне кажется, если бы она выступала на абсолютно пустой сцене и в простом тренировочном трико, от этого бы ничего не изменилось, — тихо ответил он ей, — не отрывая взгляда от театрального действия.
— Она, — Альбина осторожно указала пальцем в сторону Фурцевой, — и ее псы посчитали этот балет слишком чувственным, даже крамольным. — Хотели запретить, заставляли ее переписывать либретто, упрекали в полном отсутствии социалистической морали… И откуда ей только было взяться во времена Толстого⁈
— А ты-то как про все это узнала? — Стрелец с улыбкой повернулся к жене.
— Костик, не прикидывайся, — Альбина слегка ущипнула его за руку. — Мама рассказывала. Ты что, забыл, что они знакомы⁈
— Кто?
— Как кто? Мама и Майя Михайловна.
— Прости, в последнее время совсем не до того было, — Стрелец понял, что допустил оплошность. — Вылетело из головы.
— Так-то лучше, — Альбина откинулась на спинку кресла.
Он осмотрелся по сторонам. Фурцева, используя программку в качестве веера, лениво обмахивалась — ей отчего-то вдруг стало жарко. «Неужели поняла? — советник задал вопрос самому себе, не сводя взгляда с министра. — Поняла, что ни она, ни система не властны над этой удивительной артисткой? Что Плисецкая переживет их всех: и Брежнева, и Андропова, и ее саму. Какая же это странная привилегия — видеть Плисецкую вживую в ее лучший творческий период, наблюдать, как она яростно ломает любые стандарты и стереотипы».
В финале первого акта, когда музыка Щедрина достигла своего пика, Плисецкая замерла в трагической, изломанной позе под гаснущим лучом прожектора. В зале установилась гробовая тишина. А затем «Вестфаленхалле» буквально взорвался громом аплодисментов. С громкими криками «Bravo!» немецкие бюргеры в едином порыве повскакивали со своих мест. Екатерина Алексеевна неохотно поднялась с кресла. При всех идеологических сомнениях и многолетней номенклатурной привычке перестраховываться, безупречное искусство затронуло даже ее сухую чиновничью душу. Посол Истомин обернулся к советнику и благодарно кивнул.
— Костя… Это невероятно! — произнесла Альбина, стараясь перекричать несмолкающие овации. — Спасибо тебе, что взял меня с собой! Я прежде ничего подобного не видела! Это настоящий триумф. Наша культура сегодня вне конкуренции.
— Милая, ты, как всегда, права! — Стрелец мягко обнял жену за плечи и улыбнулся, глядя, как на сцене Плисецкая склоняется в глубоком, величественном поклоне перед потрясенной публикой. Он мельком взглянул на циферблат своих часов. Яростные овации продолжались уже более двадцати минут, и немецкие зрители даже не думали отпускать русскую балерину со сцены. Такого невероятного, оглушительного единодушия ни Стрелец, ни Альбина в своей жизни никогда раньше не видели.
* * *
Когда в «Вестфаленхалле» наконец зажегся свет, а возбужденная публика хлынула в буфет, Фурцева глубоко вздохнула и изящным движением спрятала программку в сумочку. Лицо министра культуры снова приняло привычное номенклатурное выражение, но в глазах еще отражалось восхищение от увиденного.
— Ну что, товарищи, это победа, — Екатерина Алексеевна обернулась к притихшей ложе. — Настоящая государственная победа. Альбиночка, дорогая, мне от этой «Карениной» до сих пор не по себе — так сильно за душу берет. Пойдемте-ка в фойе, пройдемся. Пусть немцы видят, что советская делегация гордится своими артистами.