Страница 31 из 89
Глава 20
Девушки вышли. Вскоре вслед за ними удалилась и мать семейства Гамизовых. Я остался за столом с мужиками, хотя предвкушал, что ничего хорошего из этого общения не выйдет. Сейчас все явно сведется к тому, для чего они сюда и приперлись. Я и Малиха…
Но не только факт того, что меня опять будут пытаться обженить, сейчас так бесил. Гамиз… Слишком сально он смотрел на Дагмару…
Словно бы считывая мои мысли, выдал…
— Хорошая девочка, — протянул он, откидываясь на стул. — Характерная. Мне нравится…
Молчу. Сжимаю пальцами край скатерти. Под ногтями белеет ткань.
— Сулейман, а что за девочка? — Гамиз повернулся к отцу, и голос у него масляный, как курдючное сало. Тварь… не унимается… — Прям под твоей опекой? Реально никого у нее нет?
Отец помешивает чай, не спешит.
— Дальняя родственница. Сирота. Ее отец был моим охранником… — машет рукой. — Я помог, да. Учиться пойдет.
— Красивая, — Гамиз облизнулся. Я видел этот язык. Он им ее уже облизал всю, мысленно. — Созревшая. Взрослая. А что учеба? Лучше бы замуж выдал…
Взрослая. Твою мать.
У меня внутри все натянулось до звона.
— Тебе-то что? — вырывается у меня. Голос жестче, чем я хотел. — Ты только женился.
Гамиз медленно поворачивается ко мне. Ухмыляется. Я эту ухмылку хочу разбить.
— Ну так нам можно, — он разводит руками, и мужики за столом сально ржут. — До четырех жен. По обычаю. Особенно сиротки-бесприданницы. Помогу ей… Может обсудим, а дядь Сулейман?
Меня накрывает. Кровь приливает к лицу, к кулакам, к глазам.
— Ее замуж нужно, — давит Гамиз, теперь уже глядя на отца прямо. Голос делается заботливым, почти отеческим. — Слишком видная. Сейчас в институте начнется — проходу не дадут. Тебе нужны эти проблемы, Сулейман? Твоя забота хороша, но… у всего есть предел. Я готов обсудиь махр, что тянуть… Раз твой сын не телится на помолвку с моей сестрой, так я ему пример покажу, как нужно женщин бра…
Он не успевает договорить.
Я вскакиваю. Стул летит на пол.
— Ты закрой рот, — говорю ему в лицо. Я уже над ним, вцепился в воротник. — Чмощник недорезанный. Он мне покажет… было бы что показывать…
Гамиз даже не дергается. Только щурится. И тихо так, на весь стол:
— А что, тебе самому нужна? Ночами к сиротке ходишь в постель? Так и скажи…
Я бью.
Удар глухой, мясистый. Гамиз откидывается, но сразу лезет обратно. Его кулак врезается мне в скулу — в ушах звон. Я бью еще раз, в живот. Он хрипит.
— Прекратите!!! — орет Сулейман. Голос как плеть. — Вы оба как двое потерявших голову самцов! Что за срам в моем доме?!
Хватают за плечи, растаскивают. Я вырываюсь. Смотрю на Гамиза — у него из носа течет, но он улыбается, скалится. Тварь.
В этот момент дверь распахивается.
Карина. Малиха…
И Она…
Стоит на пороге. Босая, в черном дурацком костюме, волосы растрепаны. Глаза огромные, темные, испуганные. Смотрит на меня, на Гамиза, на кровь…
Я замираю.
Все — злость, ярость, желание убивать — уходит. Остается одно.
Жажда.
Голая. Животная. Невыносимая.
Она моя. Я не отдам. Никому. Слышите? Никому!
— Что здесь случилось, па? — спрашивает напряженно Карина.
— Гости уже уходят, — цедит через зубы Сулейман, — Дагмара, ты иди в свою комнату… И ты, Карина! Ренат, ты с братьями ко мне быстро… В кабинет…
После отцовской головомойки внутри словно бы улей. Лазит у меня в мозгах своим роем, жужжит… Ненавижу! Как же я все это ненавижу…
Пошел в свою комнату, со всеми разосравшись. Мне бы сигануть в машину, дать по газам и свалить, но… Нет… Не уеду сейчас…
Я ждал. Ждал, пока стихнут голоса, пока погаснут огни, пока весь этот чертов дом не провалится в сон…
Потом пошел.
К ее комнате.
Дверь заперта на щеколду — дурацкая привычка.
— Дагмара, сказал тихо и чуть постучал, — отвари…
Спустя мгновение она открыла.
Растерянная, испуганная…
Волосы мокрые — только из душа. Распущены, заворчаиваются змейками на кончиках. Майка тонкая, серая, старая. Просвечивает. Я вижу, что под ней ничего нет...
Шорты короткие. Ноги голые, до самых бедер, сцеплены в коленях.
Она сжалась в комок, обхватив себя руками. Испуганные глаза смотрят на меня…
У меня перехватило дыхание.
— Ренат, что ты… — голос дрожит.
Я закрываю дверь. Запираю. Щеколда щелкает — громко, как выстрел.
Она пятится назад, вжимается в стену. Губы трясутся…
— Я… боюсь…
Сердце пропускает удар. Я вижу ее — маленькую, хрупкую, в этом дурацком костюме, который я хочу с нее содрать. Вижу страх в ее глазах. И желание. Потому что оно там есть. Я знаю…
— Иди сюда, — говорю. Голос садится, становится чужим, хриплым.
Она не двигается. Только дышит чаще.
Тогда я иду сам.
Шаг. Второй. Она уже передо мной... Я прижимаю ее, накрываю собой. Мои ладони на ее талии — горячей, тонкой. Она вздрагивает.
Я подхватываю ее под бедра, рывком поднимаю. Она охнула, вцепилась мне в плечи. Ноги сами обвили мою талию — как будто ждали этого. Как будто ее тело знало то, чего не знала голова...
Я прижимаю ее к стене. Смотрю в глаза.
Потом целую.
Жадно. Голодно. Бездумно. Губы — ее, мягкие, дрожащие. Я кусаю их, втягиваю, пробую на вкус. Она пахнет мылом, ромашкой и чем-то своим, глубоким, что бьет мне прямо в пах... То, что сразу сразило… Еще в горах…
Руки скользят под майку — по животу, по ребрам, выше. Кожа у нее горячая, мурашками покрывается под моими пальцами. Я сжимаю ее грудь — тяжелую, податливую, без всякой ткани. Она выдыхает мне в рот.
— Ренат…
— Я осторожно, — шепчу, зажимая ей рот ладонью. — просто покажи мне, что ты моя, Дагмара…
Целую шею — туда, где бьется жилка, где она пахнет особенно остро. Она выгибается, стонет в мою ладонь.
Я ласкаю ее — грудь, бедра, все, до чего дотягиваются руки. Гладил, сжимал, требовал… Она тает, плавится, забывает, где находится.
Со сладких губок срывается стон.
Меня конкретно вставляет. Невинная девочка стонет… Сладкий порок. Сахарный… Только для меня…
— Тише, — шепчу в ухо. — Чтобы нас не услышали…
Она закусывает губу до крови. Дышит через нос. Ее пальцы в моих волосах, ее ноги крепче сжимают мою талию.
Я уже ничего не соображаю. Только чувствую. Она сводит с ума…
Трусь о нее своим стояком. Чтобы знала, что ее ждет…