Страница 181 из 193
ЭПИЛОГ, часть 1. ТАЙНА, СТАВШАЯ ЯВЬЮ. СЧАСТЬЕ ЖИЛКИ
ЭПИЛОГ, часть 1. ТАЙНА, СТАВШАЯ ЯВЬЮ. СЧАСТЬЕ ЖИЛКИ
Не иди позади меня — возможно, я не поведу тебя. Не иди впереди меня — возможно, я не последую за тобой. Иди рядом, и мы будем одним целым.
Индейская мудрость
ЖИЛКА
Рыжая в тот день отвезла детей родителям Адама.
После похорон они хватались за любой повод побыть с внуками, пообщаться.
Но Жилка также понимала, что свекры каждый раз рвут себе душу, приглядываясь к малышам и считывая в них повторение их погибшего сына, продолжение их рода. По мимике, которую детвора копировала у папы, по невольным жестам и привычкам...
- Хочешь, я поеду с тобой? Сама тебя отвезу. Полчаса и выходи, припаркуюсь у вас во дворе. — просила Хана, позвонив и беспокоясь о сестре. — Куда тебя несет в глушь, на какой-то моравский хутор?
- Я сама. Это моя дань памяти и долг. Любимой подружке и ее дедечеку Ваклаву.
- Не надо плакать. Ты же сама знаешь. Держись. Может, лучше приедешь ко мне? Моих не будет дома пару часов. Посидим, страпачки со вчера разогрею, посмотрим хорошее кино. А? Обещаю молчать.
Хана уговаривала младшую сестру, не зная, как ту остановить и не отпускать в дорогу. Человеческая психика не железная. Одна за другой потери очень дорогих людей подкосили её Анджелу.
Сначала погиб Адам.
Хана разрывалась между семьёй, своими детьми и каждодневными встречами с сестрой. Помогала, как могла.
А потом случилась новая катастрофа. И её масштаб, словно помноженный на еще не зажившую боль после похорон любимого мужа, умножился во сто крат.
По телевидению в новостях объявили о жестоком убийстве молодой женщины — словачки в хорватском столичном парке Зриневац. Имя не было названо, но сестра узнала свидетелей происшествия, сразу догадавшись — Дед Мраз, которого видела во сне Мишка, забрал в реальности её жизнь ударом ножа в сердце.
С Жилкой случилась истерика, которую удалось погасить лишь после приезда бригады на «неотложке» успокоительными.
Пол-зимы сестра посещала психолога, но депрессия не оставляла, а кризисы повторялись, иногда пугая малышей.
- Не езди, умоляю! У меня предчувствие странное...
- Не придумывай всякую фигню. Я уже собралась. — решительно буркнула Жилка. — Там яблоки падают и гниют в саду. Готовься возиться с повидлом. С тебя závin (чеш. яблочный рулет) для моих сладкоежек! Наберу корзину и позвоню на обратном пути. Спустишься, заберешь...
В дом деда Ваклава Анджелу тянуло.
Как в прошлое, подернутое зыбкой пеленой очень важных, дорогих воспоминаний.
Их, если начать перечислять, будто перелистывая, загибая пальцы, то смахивая слёзы, то улыбаясь и усмехаясь, она лелеяла, хранила. Никак не могла предать.
Вот и моталась туда-сюда, между Брно и далеким хутором с пустым, скучающим по человеческому теплу дому. Без хозяина, что умер. Без наследницы, которую убил переодевшийся в костюм Деда Мраза, киллер...
- Миииишка. Бееедная моя подрууужка. — подвывая в машине, жала газ, Жилка.
Потом, вдруг представив перед собой лица сына и дочки, опомнившись, она успокаивалась и убирала ногу в легких осенних полусапожках с педали, гася скорость.
Воспоминания, смешиваясь друг с другом, крутились в голове, а слезы застилали зеленые глаза, с отражающимся в них последние месяцы неисчерпаемым горем.
Каждый раз, направляясь в деревню, молодая женщина одергивала себя. Ей по привычке хотелось заехать в продуктовый, потом в сельскую пекаренку со всегда свежей и по-домашнему вкусной выпечкой, чтобы скупиться там только любимыми продуктами и напитками для моравского лешего — пана Ваклава.
- Ох. — выдыхала Жилка, невольно притормаживая, завидев вывеску «Potraviny» (чеш. «Продукты», борясь с собой, чтобы не остановиться возле зданий с надписями: «Venkovský obchod“( «Сельский магазин») или «Pekařství» ( булочная).
Миновав улицу в центре деревни, в тот прохладный ноябрьский день, она порулила знакомой дорогой вверх, на холм, и дальше — за поворот, где виднелись уже крыши разрозненных домов на хуторе.
- Странно. — пробормотала она, заметив внедорожник черного цвета, на вид слишком крутой для это округи, возле ворот халупы. — Неужели воры-миллионеры? Позарились на сладкие после первого заморозка яблоки? Вот суки. А я без пистолета. Говорил мне муж Ханки, хотя бы биту с собой возить, а я дура — самонадеянная.
Она притормозила, не доехав до двора, чтобы её ярко-красного цвета старенькая «Ауди», подаренная еще Крыстофом Рокусеком и не отобранная после развода, не привлекла ничьё внимание.
Вышла, стараясь не хлопать дверцей. Взяла на всякий случай корзину, и двинулась «мелкими перебежками», прячась то за сараем для сена посреди луга, то за одинокими деревьями, то, чуть ли не вприсядку двигаясь вдоль штакетника, отделяющего двор моравского лешего от грунтовой укатанной дороги с задней стороны, минуя загон для козы и дом чуть поодаль, соседки Мишкиного деда — старушки Жденки.
Ноябрьский ветер пробирался под дутую куртку, заставляя Жилку ёжиться и кутаться в широкий капюшон, жалеть, что не поддела под джинсы хотя бы колготки и забыла прихватить шарф с перчатками.Покосившаяся калитка сбоку, закрытая лишь на крючок со стороны двора, скрипнула и пропустила женщину во двор.
Она выглянула из-за давно опустевшего курятника и мысленно возмутилась.
Ветви яблонь — тех самых, где ещё недавно прятались плоды, наливаясь на солнце, — тянулись к серому небу голыми руками, уже не пытались удержать снятые с них селекционные сорта вкусных и сочных яблок.
Дед Ваклав был хорошим хозяином. Посадил правильные деревья.
Но сегодня тишина здесь была не спокойной, а колючей.
Жилке казалось, что тревога скопилась в воздухе и могла свалиться на нее не только сверху, но и из каждого угла, из щелей в рассохшихся ставнях, из тёмного крыльца, плохо просматриваемого отсюда.
Она остановилась, не решаясь двинуться дальше и ощущая, как внешний холод смешивается с её трусливым внутренним мандражом, пробирается не только под одежду, но и в воспоминания.
В них остались голос деда Ваклава, рассказывающего мудрую притчу ей и Мишке, хрипловатый смех, когда он хохмил или радовался привезенной ею в гостинцах бутылочке «Бехеровки» и новым галошам на меху.
Уже не раздастся шутливое ворчание или матерное брюзжание старика, когда они с Мишкой затевали возню на втором этаже, где ночами призрак прабабки шастал, скрипя половицами, в поисках потерянной золотой сережки, или, не спросив разрешения, задумали провести отопление в дом.