Страница 8 из 17
Тишина после этих слов была страшнее любого крика. Она давила на уши, на грудь, на сердце, заставляя его сжиматься в крошечный, ледяной комок.
Казалось, даже горы затаили дыхание, ожидая, что произойдёт дальше, будто сама земля прислушивалась к этому моменту, чтобы запомнить его и передать потомкам.
И тогда Руслан поднял голову. В его глазах была боль - острая, живая, разъедающая изнутри. Но в них было и что то ещё - что то, от чего Асият похолодела сильнее, чем от прикосновения Темира. Это была решимость, выкованная в боли, и она пугала её больше, чем любая жестокость, потому что означала: он готов заплатить любую цену.- Между нами ничего не было, - произнёс он громко, так, чтобы слышали все тени, все камни, все звёзды, которые смотрели на эту сцену с холодным равнодушием. - Я ничего не значу для неё. Она никогда не смотрела на меня так, как ты говоришь. Это была просто слабость, просто глупость.
Асият пошатнулась, будто её ударили. На мгновение ей показалось, что земля ушла из под ног, что она падает в ту самую пропасть, которую видела в пламени свечи. Боль от слов Руслана была острее, чем боль от хватки Темира, глубже, чем рана на его руке. Она пронзила её насквозь, лишив голоса, дыхания, самой способности чувствовать что либо, кроме этой ледяной пустоты. В груди будто треснуло что то важное, необратимое, и эта трещина расползалась, поглощая всё тепло, всю надежду.
Она хотела закричать, спросить: «Как ты можешь? Как ты можешь говорить это после всего?», но слова застряли в горле, превратившись в горький комок, который душил её, не давая сделать вдох. Слёзы стояли в глазах, но не лились - они застывали, как лёд, сковывая её изнутри.
Темир едва заметно кивнул, будто принимая эту жертву, эту цену. В его взгляде мелькнуло удовлетворение - не от победы над Русланом, а от того, что он сумел сломать их обоих одним движением, как ломает сухую ветку, не задумываясь о том, сколько лет она росла. Его жестокость была не вспышкой гнева, а холодной, расчётливой силой, которая знала, куда бить, чтобы боль длилась дольше, чем жизнь.- Хорошо, - произнёс он, и голос его звучал теперь почти мягко, как голос человека, который наконец навёл порядок в своём доме. - Пусть будет так. Он развернулся и ушёл, растворяясь в темноте, как будто его и не было - только запах ладана и воска, тяжёлый, липкий, оставался висеть в воздухе, напоминая о том, что здесь только что была пролита не кровь, а нечто более страшное: надежда. И этот запах казался теперь проклятием, которое будет преследовать их до конца дней. Руслан так и остался лежать на камнях, сжав искалеченную руку, и в его глазах больше не было решимости. Только пустота и усталость человека, который заплатил самую высокую цену за то, чтобы спасти того, кого любит. Его дыхание становилось всё тише, будто сама жизнь отступала, не в силах выдержать эту тяжесть.
Асият стояла, не чувствуя ни ног, ни рук, ни собственного тела. Ей казалось, что она рассыпается на мелкие осколки, которые уже никто не сможет собрать.
Два предательства ударили в неё одновременно: одно - от рода, который отдал её, как вещь; другое - от любимого, который отказался от неё, чтобы спасти. И второе ранило сильнее, потому что оно было живым, тёплым, своим - и оттого самым невыносимым. В её душе теперь царила такая тишина, какой не бывает даже в мёртвых ущельях. Ветер снова поднялся, пробираясь между камнями, и в его вое слышался смех - холодный, равнодушный смех гор, которые видели тысячи таких историй и знали: боль всегда проходит, а скалы остаются. И скалы эти были свидетелями не только страданий, но и того, как легко человек может стать палачом и жертвой одновременно.