Страница 4 из 17
Взвешивать нечего, - оборвал его Темир, и в его голосе впервые проскользнула сталь, острая и безжалостная, звенящая, как клинок, вынутый из ножен. - Время весов прошло. Пришло время решений. Род Асият должен укрепить союз с сильным родом. Это не просьба. Это необходимость. Он повернулся к Хаджимураду, и его взгляд был тяжелее камня, холоднее зимнего ветра с хребта - такой взгляд мог сломать даже твёрдое сердце. Ты знаешь, что будет, если ты откажешь, - произнёс он негромко, но каждое слово падало, как удар молота.- Не только ты заплатишь. Весь твой род. Дети, внуки... даже те, кто ещё не родился.
Хаджимурад вздрогнул, и в этом движении была вся его боль - боль человека, который понимает, что его долг перед родом сильнее его любви к дочери, и что именно эта любовь теперь становится его проклятием. Он сжал пальцами край скамьи так, что суставы побелели, и, не поднимая глаз, тихо произнёс:- Пусть будет так. Пусть союз будет скреплён.
В зале повисла тишина, густая и липкая, как смола, в которую попадает мотылёк и уже не может вырваться. Асият почувствовала, как земля уходит из под ног, как пол становится зыбким, будто она стоит на краю обрыва, и один неверный шаг - и она сорвётся в бездну. Ей хотелось закричать, но крик застрял в горле, превратившись в горький комок, который душил её, не давая сделать вдох.
Темир едва заметно улыбнулся - эта улыбка не была ни доброй, ни радостной. Она была похожа на оскал зверя, который наконец загнал добычу в угол и теперь наслаждается мгновением перед прыжком.- Хорошо, - произнёс он спокойно, будто речь шла не о судьбе девушки, а о сделке на рынке, о цене на барана или о количестве мешков зерна.- Пусть будет так. Свадьба состоится через две недели.
Он не смотрел на Асият - ему не нужно было видеть её боль. Он уже знал, что она есть, и этого было достаточно. Его холодный расчёт не нуждался в слезах, чтобы подтвердить свою победу. Когда совет закончился, люди расходились молча, избегая смотреть друг другу в глаза, словно стыдясь того, что стали свидетелями этой тихой расправы над чужой судьбой. Руслан остался стоять у стены, сжимая и разжимая кулаки, будто пытаясь удержать в них ускользающую надежду, которая таяла, как утренний туман под безжалостным солнцем. Асият хотела подойти к нему, коснуться его руки, почувствовать тепло, которое напомнило бы ей, что она ещё жива, но боялась, что одно прикосновение сломает её окончательно, разобьёт на осколки, которые уже никто не сможет собрать.
Ночью, когда дом погрузился в тяжёлую, душную темноту, пропитанную запахом сухих трав и старой печали, Асият сидела у окна, глядя на чёрные силуэты гор, которые казались ей теперь не защитниками, а тюремщиками, воздвигшими свои каменные стены вокруг её жизни. Ветер, пробиравшийся сквозь щели, шептал что то неразборчивое, но ей казалось, что он повторяет одно и то же слово: «поздно». Слезы катились по щекам, но она не вытирала их - они были единственным доказательством того, что она ещё жива, что сердце ещё бьётся, даже если оно разрывается от боли.
Скрипнула дверь, и в комнату тихо вошёл Руслан. Он не стал зажигать огонь в темноте было легче говорить о том, что разрывало сердце, потому что тьма прятала слёзы и стыд. Прости, - прошептал он, опускаясь на колени перед ней, и в этом жесте было столько смирения и боли, что у Асият защемило сердце. - Прости, что я не смог защитить тебя там. Что не смог заставить их услышать. Асият покачала головой, не в силах выговорить ни слова, потому что голос отказывался служить ей.
- Не извиняйся, - наконец прошептала она, и голос ее дрожал, срываясь на каждом слоге.- Ты сделал всё, что мог.
Нет, - резко, почти зло ответил он, и в этой злости была его боль, острая и незаживающая. - Я не сделал всего. Я не забрал тебя прямо оттуда, не увёл по тропе, пока они ещё сидели и шептали свои законы. Я струсил. Ты не струсил, - тихо сказала она, накрывая его руку своей, чувствуя, как под грубой кожей бьётся пульс, быстрый и неровный, как дыхание загнанного зверя. - Ты остался жив. А если бы ты пошёл против них... ты бы не вернулся. Руслан сжал её руки, крепко, отчаянно, будто пытался передать ей свою силу, чтобы она могла держаться, когда его не будет рядом.
Я найду способ, - твёрдо произнёс он, и в этих словах не было надежды была решимость, холодная и твёрдая, как сталь, выкованная в горном огне.
Клянусь, я найду. Даже если мне придётся идти по краю пропасти. Даже если придётся продать душу горам. Асият закрыла глаза, чувствуя, как его слова пытаются согреть её в этой ледяной темноте, но холод проникал глубже, добираясь до самого сердца.
Где то глубоко внутри шевельнулся страх - страх перед тем, какой ценой будет оплачен этот «способ». Она знала: в этих горах за всё платят кровью. И боялась, что кровь эта будет его. Ветер за окном снова взвыл, и этот вой звучал как эхо всех невысказанных клятв и проклятий, как голос самих гор, равнодушных к человеческим страданиям. Они стояли здесь веками и будут стоять ещё дольше, наблюдая, как рушатся судьбы и рассыпаются мечты, и запоминая каждый крик, чтобы позже шептать его в своих ветрах, превращая боль в легенду.