Гоцюй

85. Этот ворон – в который раз – просчитался

Кошмарный или нет, сон всегда оставался сном, а потому восприятие его всегда оставалось размыто пробуждением. Проснувшись, он помнил лишь обобщение собственных мыслей и ощущений: слова тени – пугали, глаза – завораживали. И как же странно было увидеть реальное воплощение своего сна.

Конечно же, всё это было лишь совпадением. У Минчжу никогда не признался бы – не хотел признаваться! – что сны оказались вещими. Ну как она может быть его Смертью, эта пигалица в затрапезной одежде? Нет и нет.

Но детали он рассмотрит позднее, а пока видел только сияющие жёлтые глаза, пригвоздившие его к земле крепче шёлковой ловушки. Они на самом деле сияли!

Вороны всегда обладали живым и богатым воображением, и за те несколько мгновений, на которые их глаза встретились, он уже успел не только составить план дальнейших действий – первым пунктом в котором было впечатлить незнакомку, да так, чтобы она его навсегда запомнила, – но и представить себе их будущую жизнь, которую можно было бы описать коротким, но ёмким «и жили они долго и счастливо». И вот как раз когда он нафантазировал уже целый выводок их будущих цыплят, пушистых и желтоглазых, фантазии его разбились о жестокую реальность.

Незнакомка сказала со злорадством:

— И поделом тебе, противная ворона!

Ворона! Во-ро-на. Обозвать ворона вороной считалось смертельным оскорблением. Поначалу У Минчжу даже полслова вымолвить не мог, только раскрывал и закрывал клюв, задыхаясь от праведного гнева, потом выпалил:

— Да как ты смеешь обзывать этого молодого господина вороной?!

Поскольку возможности птичьего облика были ограничены, он решительно превратился в самого себя..

То, что он поступил опрометчиво, У Минчжу понял сразу.

Не стоит недооценивать – и тем более пугать – девушку, вооружённую чем-то, что можно использовать как метательный снаряд. А она явно испугалась из-за этого внезапного превращения. Наверное, думала, что в ловушку попалась обычная птица..

Её визг резанул по ушам, но У Минчжу ничего не успел ни сказать, ни сделать – запуленная незнакомкой мотыжка прилетела ему точнёхонько в лоб, и он хлопнулся навзничь, не удержавшись от болезненного крика.

Видно, незнакомка перепугалась ещё больше, поскольку окликнула его дрожащим голоском:

— Я тебя не зашибла? Ты там живой?

У Минчжу резко сел, держась за лоб обеими руками, и одарил её гневным взглядом, но глаза его непроизвольно заволокло слезами. Всё-таки получить в лоб больно, как ни храбрись.

— Да как ты посмела! – заикаясь, выговорил он и ошеломлённо уставился на подобранную мотыжку. – Такой рухлядью кидаться!

— Поделом вору, – сказала незнакомка обвинительным тоном.

— Я ещё с ума не сошёл – горох воровать, – оскорбился У Минчжу.

— Но в ловушку-то попался, – возразила она насмешливо. – Что, горох с чжилань перепутал?

— Просто из любопытства, – отрезал У Минчжу и со значением подкинул мотыжку на ладони.

Этот жест незнакомку явно насторожил, она даже попятилась немного и, явно храбрясь, потребовала:

— А ну верни, она не твоя.

— Ещё бы, – презрительно фыркнул У Минчжу и небрежно перебросил ей мотыжку, – сдалась мне такая рухлядь.

Незнакомка покрепче перехватила мотыжку и даже выставила её вперёд, как оружие. У Минчжу поглядел на неё вприщур. Не сидел бы он на привязи, показал бы ей, как в незнакомых воронов швыряться чем попало..

— Эй, – велел он, – немедленно освободи этого молодого господина, чернавка.

Теперь уже настала очередь незнакомки на него таращиться. Но ошеломление его словами долго не продлилось. Она разразилась потоком такой брани, что У Минчжу был потрясён до глубины души. Он никогда не слышал, чтобы девушки так ругались. Представить себе, скажем, чтобы сестрицы-сороки такие слова и выражения использовали, ему бы и в голову не пришло. Но из уст незнакомки эта брань звучала так органично, что даже не хотелось её прерывать – слушал бы и слушал. Быть может, потому, что ему нравилось, как звучит её голос? Но он всё-таки решил высказаться по этому поводу:

— Девушке так выражаться не пристало. Даже если ты чернавка..

— Ты что, слепой? – грубо прервала она его. – Не можешь отличить девушку из благородной семьи от служанки?!

У Минчжу скептически оглядел её одежду – ношеную, заплатка на заплатке – и протянул:

— Девушка из благородной семьи, говоришь? Ну-ну..

— Что ещё за «ну-ну»?!

— Даже благородного ворона от мерзкой вороны отличить не можешь.

— А какая разница?

— Какая разница?! – задохнулся от гнева У Минчжу.

И некоторое время они перебрасывались взаимными оскорблениями. Пока она не вышла из себя и опять не запулила в него мотыжкой. На этот раз У Минчжу увернулся.

Незнакомку явно задел его пренебрежительный тон, потому она сказала с напором:

— Я наследница горы Певчих Птиц.

Будто хотела его на место поставить. У Минчжу нисколько ей не поверил и даже подкинул ей золотишка. А она опять его вороной обозвала. Тут уже он не стерпел и тоже разразился потоком брани. То, что он не ругался, не значит, что он этого не умел, просто должен был соответствовать своему положению, потому и сдерживался в чужом присутствии. Но она не с его горы, так зачем сдерживаться?

Глаза её вдруг широко раскрылись. Неужто и её эта ругань впечатлила? Но нет, дело было в другом.

— Так ты.. цзинь-у? – дрогнувшим голосом спросила она. – Настоящий цзинь-у?

У Минчжу медленно растянул губы в улыбке:

— Наконец-то дошло. Кем ещё, если не цзинь-у, может быть этот молодой господин?