Гоцюй

70. В бамбуковом лесу. Часть вторая

А-Цинь поймала себя на мысли, что привязалась к этому старику.

«Вот уйду я, – думала она, глядя, как он хлопочет по хижине, – а он совсем один останется. Он бескорыстно добр ко мне, нужно отплатить ему сыновней почтительностью».

Аптекарь Сян говорил, что собирается на будущий год перебраться в заречный посёлок. А-Цинь решила для себя, что уйдёт после переезда старика: к тому времени она совсем поправится, а он будет среди других людей, и о нём будет кому позаботиться. Она знала, что люди, как и птицы, с годами дряхлеют и становятся немощными.

Но готовиться она начала уже сейчас: срисовала карту Чжунхуа и припрятала, а утрами, когда аптекарь Сян ещё спал, изучала её, чтобы затвердить каждый участок её будущего маршрута. Потеряется или испортится от дождя, и что тогда? А на память А-Цинь никогда не жаловалась.

Маршрут она выстроила вдоль реки Чанцзян. Если идти по излучинам и не отходить далеко, то однажды придёшь в Первую столицу – Чанъань. Люди, как она выяснила, ещё ориентировались по звёздам, но сама А-Цинь звёзды понимала плохо, а аптекарь Сян показал ей лишь несколько, какие сам знал – ту, что всегда стоит на одном месте, и те, что похожи на черпак. Старик пытался втолковать ей, как идти по звёздам и не плутать, но он был аптекарем, а не астрономом, потому лучше знал, как не заблудиться в лесу – мох в помощь.

Ещё, оказывается, чтобы странствовать по Чжунхуа, людям нужны были документы. Аптекарь Сян откуда-то раздобыл пропуск для А-Цинь, но на её вопросы лишь усмехался. А-Цинь, поразмыслив, решила, что он его или украл у кого-то, или подделал. Но выглядел пропускной документ точно так же, как и собственный пропуск аптекаря Сяна – солидно. Приёмыша он вписал под своей фамилией, объяснив:

— Каждому нужно место в жизни. Детей у меня не было, родни не осталось, будешь моим внуком.

Сян Цинь – такое теперь было у неё имя.

А-Цинь уже оправилась от ран, способна была помогать старику с аптечной грядкой. Многих трав она не знала, а аптекарь Сян, работая, обычно использовал лишь общие фразы: «подай вон то или это», или: «прополи вон те», – потому выдумывала названия сама. Ей это помогало лучше запомнить, какая трава идёт в какое лекарство. Потому она и сама спрашивала так: «А вон то куда кладут? А вот это для чего?» – так было проще.

Она уже считала себя экспертом – разбиралась не хуже самого аптекаря Сяна!

Поскольку старик отдал приёмышу свою кровать, сам он спал в плетёном кресле у окна. А-Цинь хотела с ним поменяться, когда выздоровела, но он отказался: старческие кости, сказал он, где угодно поместятся, а молодым, чтобы расти, нужно лежать удобно. А-Цинь сомневалась, что вырастет: это смертное тело было обманкой, а её настоящее уже выросло. Певчие птицы вообще были невысокими. Не считая журавлей, конечно.

Как-то утром, ещё до часа прыгуна-зайца, А-Цинь проснулась, чтобы собрать с травы росу. Аптекарь Сян говорил, что самые лучшие лекарства настаивают на росе, и скрупулёзно собирал каждую каплю, какую только мог найти в окрестных зарослях.

А-Цинь бросила на старика взгляд – он ещё спал в кресле – и пошла собирать росу.

Когда она вернулась, он ещё спал.

Она приготовила еду – он по-прежнему спал. Она поела – он всё ещё не проснулся. Она растёрла высушенные травы в порошок – он до сих пор даже не пошевелился.

«Заспался», – решила А-Цинь и пошла его будить, не то проспит всё на свете.

Аптекарь Сян сидел в кресле с открытыми глазами, уронив руки вдоль тела. Вид у него был задумчивый, во всяком случае, взгляд он вперил куда-то в окно.

— Так вы проснулись уже, – удивилась А-Цинь.

Старик ничего не ответил ни на этот, ни на другие вопросы. А-Цинь нахмурилась, когда поняла, что не слышит его дыхания. Она осторожно потрогала его за руку – пальцы ощутили холод – и тогда поняла, что старик, кажется, отошёл.

А-Цинь страшно расстроилась, но постаралась придать ему величавую позу: закрыла ему глаза, сложила руки на животе и накрыла покрывалом до пояса.

И она стала ждать, когда его тело рассыплется в пыль – как происходило с птицами.

Но аптекарь Сян отчего-то так и сидел в кресле, только высыхал с каждым днём, пока не превратился в мумию.

А-Цинь ничего не знала о человеческой смерти, потому даже засомневалась: а умер ли он? Может, это какой-то особенный сон, про который она ничего не знает? Но в аптекарских книгах написано было однозначно: нет дыхания, нет сердцебиения – человек мёртв.

«Как же так? – подумала А-Цинь беспокойно. – Почему его тело всё ещё целое? Или его душа просто отлетела и вернётся через какое-то время?»

Беспокойство её только усиливалось с каждым днём. Если аптекарь Сян действительно мёртв, то ей нужно уходить: чем быстрее она отправится в путь, тем скорее вернёт себе крылья. А вдруг его душа вернётся и он оживёт? Тогда получится, что она его бросила. Нехорошо и непочтительно.

Потом А-Цинь вспомнила, что в городе Мяньчжао у аптекаря Сян был знакомый лекарь, которому он продавал снадобья, и решила сходить к тому – посоветоваться, что делать дальше. Лекарь уж наверняка сможет определить точно, мёртв аптекарь Сян или нет.

Она решительно покивала себе, припрятала пропуск за пазуху и повязала на лицо мяньшу. В городе Мяньчжао все носят маски, но она не местная, ей незачем, да у неё и нет маски.

Аптекарь Сян ей рассказывал, что странствующие лекари закрывают лица вуалью, или платком, или тем, что найдётся, а на её удивлённый вопрос для чего, ответил:

— Чтобы загадочнее выглядеть. Чем таинственнее врач, тем, должно быть, чудодейственнее его лекарства. Все это знают.

А-Цинь тогда подумала иначе: «Тем подозрительнее и врач, и лекарство».

Но сейчас она решила, что мяньша ей необходима. Она привыкла закрывать лицо, когда была птицей, да и на этом теле веснушки у неё остались, как она ни старалась от них избавиться. Ничем эту пестроту не вытравить!

И, не мешкая более, А-Цинь отправилась в город Мяньчжао.

Но не дошла.