Страница 4 из 134
4. Странная смерть
— Госпожа Цзинь умерла!
Лекарь пребывал в растерянности и даже не пытался этого скрыть. Судя по состоянию тела, случилось это ещё накануне вечером, в двенадцатую стражу, но тело её не распалось в золотистую пыль при первых лучах солнца, а лежало нетронутым на постели. Женщина казалась спящей, несмотря на мертвенную бледность и налившиеся кровью губы – она и при жизни так выглядела. Лекарь несколько раз проверил пульс, поднёс к губам зеркальце – вне всяких сомнений, покойница, а не спящая.
— Но все певчие птицы умирают на рассвете, – растерянно сказал старейшина Цунь, которого призвали в комнату покойницы прежде остальных, поскольку смерть была странная и необъяснимая, как ни крути. – К тому же окно открыто, тело давно должно было стать пылью. Её отравили?
— Нет признаков отравления, – покачал головой лекарь, – и я не слышал, чтобы какое-нибудь снадобье способно было.. на такое.
— Этого просто не может быть! – беспомощно воскликнул старейшина Цунь.
Но это было. Труп лежал на кровати, освещённый солнцем, и, казалось, улыбался мёртвыми губами, будто радовался, что подбросил напоследок неразрешимую загадку. В пыль он обращаться, как и полагалось всем порядочным покойникам, не спешил.
— Что происходит? – спросил глава Цзинь, входя. – Госпоже Цзинь опять нездоровится?
Лекарь и старейшина переглянулись, и лекарь неохотно ответил:
— Госпожа Цзинь умерла.
— Это какая-то шутка? – грозно сверкнул глазами глава Цзинь. – Разве она не спит?
— Глава Цзинь, – сказал старейшина Цунь, понизив голос, – вне всяких сомнений, она мертва, но мы не знаем, почему её тело.. всё ещё здесь.
— Я не могу этого объяснить, – тем же тоном прибавил лекарь, – но она мертва.
Глава Цзинь отмёл их в сторону, довольно грубо схватил покойницу за руку, чтобы проверить пульс, но пальцы ощутили холод, и он отдёрнул руку. Лицо его стало ошеломлённым на мгновение, но тут же побагровело гневом.
— Она и после смерти будет доставлять мне проблемы?! – прорычал он.
Лекарь и старейшина притворились, что их здесь нет.
Отношения у четы Цзинь не сложились с самого начала или даже раньше, все на горе Певчих Птиц это знали: невеста попыталась сбежать ещё до свадьбы, но глава Цзинь схватил её и сломал крылья, чтобы она не смогла улететь, а затем велел запереть её и ходил к ней, пока она не забеременела. Когда она родила ему дочь – наследницу! – глава Цзинь отнял у неё ребёнка и отдал кормилице, а про жену забыл и никогда более не входил к ней, и она жила птицей в клетке. А вот теперь умерла.
— Быть может, в том виновата древняя кровь, – осторожно сказал старейшина Цунь. – Мы не знаем, как умирали древние птицы.
— Это она назло мне сделала!
Лекарь и старейшина вновь переглянулись и сочувственно покивали друг другу. Переубедить главу Цзинь они бы не смогли, потому не стали даже пытаться.
— Матушка? – раздался в дверях дрожащий голос.
— Кто её впустил? – всполошился лекарь, но А-Цинь уже вбежала в покои матери и ринулась к кровати.
А-Цинь как-то сразу поняла, что мать мертва. Прежде чем они опомнились, она вытащила из рукава припрятанные ритуальные деньги и бросила их в жаровню. Золочёная бумага вспыхнула и превратилась в пепел за два вздоха.
— Что ты делаешь! – в гневе схватил дочь за руку глава Цзинь.
— Сжигаю ритуальные деньги, как просила матушка.. Мне больно, отец! – захныкала А-Цинь.
— Это не ритуальные деньги! – Глава Цзинь обшарил её одежду и забрал то, что девочка ещё не успела сжечь. – Из золочёной бумаги вырезают лишь магические талисманы. Где ты их взяла?
— Матушка.. матушка их вырезала и отдала мне.. – продолжала хлюпать носом А-Цинь. – Сказала их сжечь, когда она умрёт.
— Эта женщина!!! – прорычал глава Цзинь.
Лекарь и старейшина вдруг охнули. Глава Цзинь обернулся к ним и вытаращил вместе с ними глаза на покойницу. Труп овеяло дымком, и он рассыпался пылью, как и полагалось у порядочных покойников. Вот только пыль была серой, как пепел, а не золотистой, и не осталась лежать на кровати смирной кучкой, дожидаясь, пока её соберут в погребальную урну и развеют на солнце, а взвилась в воздух, сложившись на мгновение в неясный женский силуэт и тотчас же рассеявшись в ничто.
— Матушка! – А-Цинь всплеснула руками, пытаясь ухватить ускользающий призрак, но в её руках осталось лишь два маленьких пёрышка-пушинки. Девочка незаметно их припрятала, пока не отобрали.
Но взрослым было не до неё сейчас.
— Так что нам объявить птицам? – спросил старейшина Цунь, когда молчание затянулось. – И как быть с похоронами?
— Объяви, что госпожа Цзинь скончалась, и похороны уже были проведены втайне, – отрывисто сказал глава Цзинь. – Она жила и умерла затворницей, как того и пожелала.
— Слушаюсь, – кисло сказал старейшина Цунь.
— Но.. – начал было лекарь, у которого осталось ещё много вопросов.
— Это смерть древней крови, – отрезал глава Цзинь. – Так и должно быть. Разве не так написано в текстах наследия Цзинь-Я, старейшина Цунь?
В древних текстах ничего подобного написано не было, и старейшина Цунь прекрасно об этом знал, но кто бы осмелился возразить главе Цзиню? Поэтому старик покорно подтвердил:
— Да, глава Цзинь, именно так и написано. Я запамятовал.
Глава Цзинь усмехнулся неприятной усмешкой и повернулся к дочери:
— А ты.. Забудь обо всём, что видела и слышала, и не смей никому рассказывать!
— О чём рассказывать? – невинно осведомилась А-Цинь после некоторого молчания.
— Как.. о том, что здесь произошло.
— А что здесь произошло? – тем же тоном продолжала А-Цинь. – Я уже забыла.
Глава Цзинь поглядел на неё вприщур, но девочка выдержала взгляд, и он так и не понял, говорила она правду или только притворялась. Впрочем, всем было известно, что у цыплят память короткая – они забывали буквально всё и сразу, потому занятия в птичьей школе каждый день повторялись одни и те же.
— И у тебя ведь больше не осталось талисманов? – уточнил глава Цзинь.
— Каких талисманов? – удивлённо переспросила А-Цинь.
— Ладно, ступай, – велел глава Цзинь с облегчением, – тебе пора в птичью школу.
А-Цинь кивнула и ушла.
Оставшиеся талисманы, всего-то несколько штук, она сожжёт втайне, когда придёт время ложиться спать – будет поджигать каждый над масляной лампой, дуть на обожжённые пальцы и неслышно плакать об утрате.