Страница 19 из 109
Тот день прошел в сладкой муке. Нам было хорошо, и мы знали, когда все уйдут, на час-полтора нам будет еще лучше. Когда она, худенькая, склонялась надо мной, сидящем на стуле, чтобы что-то подсказать или подправить, ее грудь почти касалась моей щеки. Мне казалось, что раньше она была более осторожной. Потом выяснилось, что казалось так не мне одному.
— Во-от. Другое дело, — восклицала она у меня над ухом, и я слышал аромат ее духов и чувствовал, как под свитером и под кожей трепещет Светкина невесомая душа, полная весной, романтикой с табачным дымком вперемешку.
— Самый яркий контраст, Серёжа, по перелому формы. Опять забыл?
— Вот мы и живем по этому перелому, — вздыхал я, грустно улыбаясь.
Светка украдкой дарила мне понимающий длинный взгляд.
Вечером ученики уходили очень долго. Я как-то раньше не замечал, что выпроводить учеников — целая история. У кого-то остался несъеденный банан, о котором вспоминается только без пяти минут десять, кто-то не вымыл за собой посуду аж с самого обеда. Были девчонки, которые просто не хотели возвращаться домой, к мужьям. Теперь категорию последних полноправно пополнила и сама Светка.
Наконец, уже в одиннадцатом часу, Светка захлопнула дверь за последней ученицей, и мы остались одни.
— Серёжка, я устала.
Светка присела на край скамьи на кухне и положила локти на колени. Я подошел и погладил ее по голове. И это было опять о нежности. Внешне моя нежность проявлялась довольно убого, внутри же плюшевые зверята резвились меж ромашек и васильков. Хотя стоп! Ни слова о васильках.
Она достала из маленького рюкзачка бутылку вина. Из кармана того же рюкзачка — штопор. Я сел рядом со Светкой и обнял ее за плечи.
У нее был тугой лифчик, который мы с трудом стащили под грудь.
Целовалась она глубоко, а возбуждалась быстро.
— Хватит! — сказали мы одновременно, очередной раз несильно стукнувшись зубами.
Захохотали. Неудобство и торопливость — плохие помощники в любом деле. К тому же они, неудобство и торопливость, исключали романтику. Романтики хотелось не меньше, чем Светки.
— Пора собираться, — выговорила она, озабоченно вздыхая.
— Пора, — согласился я, невольно думая о том, что возвращаю Светку ее мужу, на их постель, которую он за ночь нагреет своим телом.
Она, как будто читая мои мысли и одновременно с этим переливая оставшееся вино из стеклянной бутылки в пластиковую, рассказывала:
— Я тут картину писала, там подмышку надо было нарисовать. Я и разделась, лифчик сняла, чтобы видно было. Дома никого не было. Ну только разделась, встала в позу, собралась писать, а тут муж входит.
Наверное, Светка хотела меня рассмешить, но вышло у нее неловко.
Я промолчал, и она, приводя кухню в порядок, не заметила этого.
Мы вышли в темный пустой двор, и она замкнула замок тяжелыми ключами. Потом мы снова шли той же, что и утром, дорогой с блестящими лужами.
— Серёжка, пройди немного вперед.
Я не понял. Вернее, понял тогда, когда она стала доставать телефон.
— Я вытряхиваюсь, — говорила она, а потом я уже не слышал.
Потом это станет моим кошмаром. «Я вытряхиваюсь». Долгое время — апрель и май — с переменным успехом, то больше, то меньше я слышал обрывки ее разговора, начинавшегося с непременной фразы: «Я вытряхиваюсь!» И все время представлял, как его, мужа, рука с черными волосками переворачивает какую-то бутылку, узкогорлую емкость, откуда кубарем летит Светка, растопырив руки и ноги, похожая на силуэт, вырезанный трудолюбивым ребенком из картона на уроке труда. Вытряхивается она.
Спустя пару минут она догнала меня и взяла под руку.
— Порядок? — неестественно бодро спросил я.
Она ответила что-то невнятное и еще крепче сжала мою левую руку.
«Девчонка сломана вконец. Оттого и пьянка, — думал я рассеянно. — Светке не хватает тепла, которое я, кажется, ей предлагаю».
— Покурим здесь? — спросила она меня перед входом в нору метрополитена. Был двенадцатый час. Я с охотой согласился, уже отдавая себе отчет в том, что во мне проснулась никотинозависимость. Мне было наплевать. Привычный окружающий меня мир рушился в слишком даже логической последовательности. Я уже знал, что, придя домой, пойду на ссору с женой по любому несущественному поводу, что завтра с тоской буду вспоминать Светку и ждать следующего занятия.
«Поцелуй меня». Я бы никогда не решился сказать ей это первым.
Мы шли по безлюдной кишке подземного перехода, взявшись за руки. Под низкими сводами подземки, где-то впереди, гнусавила плохая гитара. Потом мы увидели грязного и лохматого, как старая зубная щетка, источника музыки. Перед ним лежал тряпичный чехол, в котором по-нищенски убого блестело пять или шесть монеток. На битом, дешевом инструменте я увидел крупную наклейку «Анархия». Не поспоришь!
Потом мы со Светкой будем множество раз проходить этой дорогой, и почти каждый раз наш путь будет озвучен каким-то музыкальным сопровождением. Музыканты будут меняться, один раз мы увидим даже сгорбленного и пьяного саксофониста, но уровень исполнения всегда будет один и тот же. И в разных чехлах будет примерно одинаковое количество мелких монет.
Расставаться было грустно. Вагон метро был почти пуст, я приобнял Светку за плечи, но она стряхнула мою руку со словами:
— Я боюсь. А вдруг тут где-то свекровь едет?
Представить свекровь, которая зачем-то едет с другого конца города почти в полночь, мне было невозможно, но возражать я не стал. Страх свекрови мне был неведом хотя бы по гендерному признаку.
Так мы и ехали, прижавшись боками и слишком близко пододвинув лица друг к другу, так что гипотетическая свекровь все равно что-то бы заподозрила.
Я проводил Светку до ее станции метрополитена, поднялся с ней наверх, и там мы торопливо перекурили. Потом так же торопливо расцеловались. И потом я остался под начинающимся дождем один на один со своей правдой: я влюбился.