Страница 102 из 109
Глава 68
***
Наутро она и вправду явилась на платформу со складным мольбертом, висевшим на плече. За спиной болтался рюкзачок.
Светка была хмурой, хотя и делала вид, что все нормально.
На улице стояло юное лето. Цвела сирень, которая год назад стала непременным атрибутом наших со Светкой приключений. И в одиночестве, с началом цветения, я часто вспоминал ту скамейку возле студии, где мы болтали и целовались. За этот год мы сумели прожить маленькую жизнь и безжалостно ее загубить.
Светка была хмурой, зная ее, это легко можно было заметить. Меня не покидало ощущение, что я волоку ее насильно. А, пусть себе! Светка любит природу, может быть, два-три дня без алкоголя приведут ее в чувство.
Проведя час в пустой электричке за болтовней, мы вышли в июнь. Те же, что и осенью, деревья выглядели сейчас совсем иначе. Теплый, прилетевший с юга ветер шевелил зазеленевшие кроны, и в воздухе стоял шелест и шепот. Песчаная дорожка, начинавшаяся от самой платформы, была ярко-желтого цвета. Мы шли по тропинке вдоль железнодорожного полотна, утопая в море синих люпинов.
— Красивые, — радовалась Светка, и у меня разгоралась маленькая надежда на то, что наша прогулка покажется ей по сердцу.
— Я купила семена кабачков, — вдруг сказала она. — Давай посадим кабачки?
У меня в рюкзаке лежали четыре подсоленных для копчения скумбрии. Отличное занятие — рисовать, сажать кабачки и есть копченую рыбу. Со скуки не пропадем!
В душной тишине зигзагами, замирая в воздухе, летали синие стрекозы. С люпина на люпин порхали бледные бабочки. Когда мы поднялись на горку, в поселок, запахло сиренью.
И все равно Светка вела себя настороженно.
— Давай попьем кофе и пойдем писать. Мне нужен свет!
— Как скажете, гостья, — придуривался я, чтобы поднять Светке настроение.
Мой желтый дом тоже тонул в сирени. Раньше нее весной цветут только маленькие голубые цветки, которые Лена звала первоцветами.
Нет-нет, но на даче у меня возникало ощущение того, что Лену я предал. Она очень любила дачу, дача же принадлежала моей матери. То есть мне. Уйдя от нее, я забрал часть шмоток, документы и дачу! Утром она любила пить слабенький чай на этой скамейке. Она не любила крепкие напитки, острую еду и чрезмерные эмоции. Все это любил я. Ей нужен был другой человек. Хотя что теперь говорить — жизнь все равно одна.
И Феня тоже любила дачу. Как только сын произносил: «Феня, на дачу», Феня неслась, цокая когтями, в прихожую и ждала, когда сын достанет ее сумку для путешествий.
Больше никого — ни собак, ни детей. И любить больше, кажется, некого.
Выпив кофе, я повесил на плечо тяжелый Светкин мольберт, и мы отправились в лес.
Полчаса мы шли по пустовавшему в будние дни поселку, потом свернули под высокие сосны.
Здесь тоже были места «Капибары…», о чем я немедленно сообщил Светке.
Если бы я так же, как и в жизни, затянул концовку в романе, редактор заставил бы меня сокращать.
— Вот здесь, на пригорке, иногда греются гадюки, — вел я свою экскурсию, гадюки и вправду изредка появлялись здесь, хоть и не чаще раза в сезон. И, о чудо, металлическая вороненая змейка, потревоженная нами, подняла головку и нехотя отползла в траву.
Суеверия — суета.
Когда мы уткнулись в болото, Светка вдруг резко остановилась:
— Во-от! Буду эти пушинки писать. Здесь хороший свет.
Все болото было белым от маленьких пушистых метелок.
Мы устроились на зыбком берегу. Когда я сел в траву — шорты тут же намокли.
Свет бил сзади, и стволы тощих болотных сосенок были почти оранжевыми.
Не прошло и десяти минут, как Светка мелко замахала толстой кистью, как гример, напудривающий лицо артиста.
— На пленэре надо писать быстро, пока свет не поменялся! Тучка налетит — и привет!
— А белый? Ты же говорила, что в акварелях нет белого цвета?
— Ну Серё-ожа. А бумага-то какого цвета?
Пока Светка работала кистью, я выкурил сигарету, потом еще одну.
— Тебе не скучно? — поинтересовалась Светка, не поднимая глаз от работы.
Мне было не скучно. Я наблюдал ее за работой и узнавал ту Светку, которую знал с первых дней в студии.
Ей понадобилось минут сорок, может, час, чтобы сотворить маленький шедевр, которым она тем не менее осталась недовольна.
— Я так давно не писала натуру. Вот тут цвета неплохие и вот здесь. А так…
И она махнула рукой.
Вдруг у нее зазвенел звонок. Телефонная связь в пустом лесу казалась каким-то недоразумением.
— Привет. Да я выехала на пленэр. Да тут, за городом. Ну конечно, одна. Как ты?
Миша долго рассказывал ей, «как он».
Я ничего ей не сказал. Друг на друга у нас уже не было никаких прав.
Обратно мы долго шли молча. Потом заговорили о связи секса с творчеством.
Становилось жарко.
Дома я с облегчением поставил на пол мольберт.
— Светка, поставь чайник, — крикнул ей из комнаты.
Когда я вошел, Светка застегивала рюкзак. На столе стояла, как не подлежавший обжалованию приговор, бутылка пива.
— Жарко, — сыграла в естественность Светка.
Один из моих приятелей, которому я рассказывал потом эту историю, удивлялся, почему я не выгнал ее сразу. Потому! Потому что оставаться одному было бы еще хуже.
Я не подыграл ей, не стал весело кивать головой, да, мол, жарко. Я промолчал.
Надев передник, Светка склонилась над шипевшими на сковородке яйцами и прихлебывала пиво.
Пообедав, мы вышли курить.
— Я поеду домой, — вдруг сказала она голосом холодным, как вода в колодце.
— А с кем я буду коптить скумбрию? — так же холодно ответил я.
— Ну один.
Мы сидели на скамейке, в глаза било солнце.
— Поезжай.
Я знал, что ее не удержать. И знал, что вызывает у алкоголика банка пива, выпитая днем. Не останавливается никто! Ненависть, любовь, нравственные муки или скука — все решаемо, если появится еще несколько банок. Три или четыре! Пять! Шесть! Бессчетное количество банок!
Она курила и молчала, а я, неожиданно даже для нее, обнял здоровой рукой Светкины тонкие плечи. Мне было глубоко и по-настоящему ее жаль.
— Или я схожу, — неуверенно произнесла она, и я убрал руку.
Алкоголик всегда жуликоват и расчетлив, вот что!