Страница 32 из 38
Суровцев открыл рот, но император поднял ладонь — коротким, почти небрежным жестом, который тем не менее заставил его умолкнуть. Я видел, как Валериан Николаевич замер, словно кролик перед удавом, и понял: мальчик каким-то образом нащупал ту самую струну, которая задела его сильнее любой угрозы.
— Вы называете меня самозванцем недостойным престола. Что ж, позвольте представить доказательства того, кому вы служите, видимо, считая именно этого человека воплощением достоинства. Операторы, выводите запись, — произнёс он, и в третьем окне голограммы развернулась картинка, записанная ранее со сканеров «Елизаветы Первой».
На ней флагманский линкор первого министра «Агамемнон» в сопровождении нескольких крейсеров и османских кораблей спешно, бросая строй, уходил из столичной системы. Чёткие сигнатуры, знакомые контуры — ошибка исключалась.
— Вот ваш повелитель, вице-адмирал, — голос государя звучал ровно, без капли торжества, и от этого обвинение резало острее. — Вот тот, кому вы служите. Он бежит из сектора боя при первой опасности — как бежал в битве за крепость «Кронштадт», бросив там верные экипажи. Как бежал сейчас, оставив в столице и сторонников, и администрацию, и людей, до сих пор ему верящих. Вы присягнули трусу, который в очередной раз продемонстрировал свою ничтожность. И вы называете себя человеком чести?
Суровцев молчал. Желваки на его скулах то вздувались, то опадали. Я видел, как он пытается подобрать слова и не находит их. Удар пришёлся точно в цель. Мальчик даже не повышал голоса, но каждое слово било, как кувалда в бронеплиту.
— И последнее, напрямую вас не касающееся, — Иван Константинович выдержал паузу, давая тишине сделать своё дело. — Я объявляю амнистию любому кораблю вашей эскадры, который откажется от боя и выйдет из строя. Любому офицеру, который не желает проливать кровь за предателя и труса. Любому космоматросу, который сложит оружие и откажется выполнять преступные приказы старших офицеров. Даю слово императора. А моё слово — твёрдое.
На экранах операторов связи, следящих за эфирными частотами, практически сразу после этих слова вспыхнули индикаторы внутренних переговоров — сразу на нескольких лёгких крейсерах Суровцева и Тихоокеанского флота. Их командиры явно совещались. Пока только совещались, но сам факт этих переговоров, засвеченный приборами, был пощёчиной громче любого залпа. Валериан Николаевич бросил короткий взгляд на свой пульт и, видимо, тоже это заметил. Его лицо исказила гримаса бешенства.
— Это ещё ничего не доказывает! — выкрикнул он, теряя остатки самообладания. — Вы всё подстроили!..
И тут же осёкся. Понял, что каждое лишнее и тем более глупое слово лишь подтверждает его слабость. Понял, что проигрывает эту риторическую дуэль вчистую. И, не закончив фразы, оборвал связь. Мониторы погасли.
В рубке «Афины» наступила та особенная, звенящая тишина, какая бывает после прямого попадания, когда ещё не знаешь, выдержала переборка или нет. Я медленно выдохнул и откинулся на спинку кресла. Сердце колотилось где-то у горла, а по спине всё ещё гулял холодок — от того, как этот мальчик говорил с мятежным адмиралом. Я вспомнил, как сам впервые увидел его на троне — маленького, растерянного, со стоящим рядом адмиралом Самсоновым — тогдашним диктатором. Не думал я, что Иван обладает той внутренней сталью, которую ни с чем не спутаешь. И сейчас, слушая императора, я понял, что сделал самый правильный и возможно самый важный выбор в своей жизни, когда поддержал его и Таисию..
— А ведь умеет, пацан, — негромко проронил Аристарх Петрович, ни к кому конкретно не обращаясь.
Я улыбнулся и молча кивнул. Лицо кавторанга оставалось каменным, но в глазах, когда он бросил быстрый взгляд в мою сторону, я заметил что-то похожее на уважение — нет, не ко мне, а к тому, кто только что словами сделал больше, чем весь наш потрёпанный флот. Старпом, который видел десятки боёв и сотни смертей, сейчас смотрел на экран с выражением, какого я у него не замечал прежде. Теперь и он словно заново увидел своего императора.
Эфир снова ожил — уже не голосом врага, а чередой докладов с постов наблюдения. Корабли Суровцева, только что шедшие на крейсерской скорости, пришли в движение. Жила склонился над пультом, и его пальцы забегали по сенсорам.
— Эскадра противника перешла на «форсаж», — доложил он. — Две колонны, примерно равные по составу. В каждой — чуть больше трёх десятков вымпелов. Ускорение — двадцать единиц хода. Направление — к планете. И.. — он прищурился, вглядываясь в цифры, — колонны постепенно расходятся. Первая держит курс прямо на орбитальные укрепления. Вторая забирает в сторону, градусов на сорок.
Я перевёл взгляд на тактическую карту, и замысел Суровцева стал ясен как на ладони. Одна группа кораблей свяжет наши главные силы фронтальной атакой, заставит форты и линкоры вести непрерывный огонь, не давая перестроиться. Вторая тем временем обойдёт нас с «фланга» — или, если позволит скорость, с «тыла» — и нанесёт удар сначала по нам, а затем, по тому, что прикрыть невозможно: по гражданским транспортам, ремонтным верфям и планете, чьи оборонительные кольца всё ещё молчали. Классический двойной охват. Старый, как сама война, и безотказный именно тогда, когда у обороняющихся не осталось резервов.
А у нас их не было.
В общем чате, который к этому моменту снова наполнился голосами, разгорался новый спор. Хромцова и Зимина, теперь снова схлестнулись по существу — но каждая упрямица по-прежнему гнула свою линию.
— Две «линии» нас не спасут! — чеканила Агриппина Ивановна. — Если мы сохраним нынешнее построение, вторая эскадра зайдёт нам во фланг и уничтожит всё, что вне защиты укреплений. Предлагаю замыкать платформы в «сферу» и завести под её прикрытие все боеспособные корабли. По крайней мере, уцелеют боевые корабли.
— И мы потеряем гражданские транспорты! — в голосе Зиминой звенело напряжение. — Их на орбите больше ста единиц, не считая вымпелов, ремонтирующихся на верфях, Агриппина Ивановна! На гражданских судах семьи, эвакуированные из «Суража», раненые, персонал госпиталей, гражданская администрация. Все они физически не поместятся под защиту «сферы». Вы предлагаете их бросить?