Эпифания Длинного Солнца

Остановившись посреди собственной детской спальни, Шелк устремил взгляд на ее хозяина, мальчишку, а вернее, себя самого. Лицом мальчуган уткнулся в подушку, и Шелк усилием воли повернул его голову к себе – раз, другой – но, сколько он ни старался, черты мальчишечьего лица неизменно расплывались, терялись в тумане.

Усевшись на подоконник распахнутого окна, Шелк вспомнил о росшем под ним бурачнике, и о сирени, и о фиалках, высаженных позади, ближе к улице. На столике спящего мальчишки лежала, ждала своего часа открытая тетрадь, а рядом покоились перья с изрядно пожеванными кончиками. Шелк понимал, что должен бы написать, сообщить этому мальчишке (то есть себе самому) об одолженной синей рубашке, а еще оставить ему совет, который поможет справиться с грядущими невзгодами..

Вот только нужных слов в голову не приходило, а между тем мальчишке (это Шелк знал точно) вскоре пора будет просыпаться. На дворе ростень; еще немного, и он опоздает в палестру, и мать уже подходит, подходит к его кровати. Что ж написать, как выразиться, чтоб мальчишка уловил суть, да еще вспомнил обо всем этом более десяти лет спустя?

Мать легонько встряхнула его за плечо, и Шелк ощутил прикосновение к собственному плечу. Странно: отчего мать его не видит?

«Не страшись любви, – написал он, – следуй Замыслу Паса..»

Однако мать трясла его с такой силой, что последние слова обернулись неразборчивыми каракулями, а слово «Паса» на глазах выцвело, исчезло с гладкой бумаги в голубую линейку без следа. Что ж, в конце концов, Пас отошел в прошлое, как и этот мальчишка..

У изножья мальчишечьей кровати, превратившейся в кровать Шелка, откуда ни возьмись, появились Меченос с Пролокутором.

Шелк озадаченно заморгал.

Словно собравшийся возглавить жертвоприношение в Великом Мантейоне, Пролокутор облачился в шелковичные, расшитые множеством алмазов с сапфирами ризы, в руках держал золотой посох, символ духовной власти, а на локте Меченоса висело нечто, весьма напоминавшее черные ризы авгура. Ну и сон.. сумасброднее не бывает!

Тут с Шелка сдернули одеяла; все тот же хирург, остановившийся возле кровати рядом с Гиацинт, перевернул его на бок и принялся разматывать наложенные ранее бинты. Взглянув в глаза Гиацинт, Шелк кое-как улыбнулся, а она застенчиво, испуганно улыбнулась ему в ответ. Ее улыбка казалась чем-то сродни поцелую.

— Можешь ли ты говорить, кальд? – осведомился стоявший по другую сторону кровати полковник Оозик.

Нет, говорить Шелк не мог, хотя мешали сему всего-навсего чувства.

— Ночью, перед тем, как мы легли спать, он со мной разговаривал, – сказала Оозику Гиацинт.

— Шелк говор-рить! – подтвердил Орев с верхушки столбика для балдахина.

— Будь добр, не поднимайся.

Ладонь хирурга, куда более широкая, сильная, чем та, что разбудила Шелка, легла на плечо, не позволив сесть.

— Да, говорить я могу, – сообщил Шелк собравшимся у кровати. – И весьма сожалею, что подверг тебя, Твое Высокомудрие, стольким опасностям.

— Пожалуй, тебе бы лучше его одеть, – покачав головой, велел Кетцаль Гиацинт.

— Не время баклуши бить, отрок! – воскликнул Меченос. – До ростени всего час! Хочешь, чтоб они снова стрельбу затеяли?

Хирург, удерживавший Шелка в постели, засуетился, помогая ему приподняться, а Гиацинт, пахнущая приятнее целого сада цветов, помогла продеть голову в ворот рубашки.

— Точно так же, как той ночью, в прошлую фэалицу, помнишь?

— Твой азот еще у меня? – спохватился Шелк. – Да, и что тут вообще, скажите на милость, творится?

— Оози послали покончить с тобой. Он только что прибыл, но не желает тебя убивать.

Шелк, близоруко сощурившись, оглядел углы спальни. Он был уверен: там ждут, наблюдают за ним, обратив в его сторону сияющие лики, боги и вовсе не только боги. Из глубин памяти всплыл и подъем на крышу виллы Крови, и отчаянная борьба с белоглавым, и Гиацинт, выхватившая топорик из-за пояса его брюк, но стоило потянуться за ним, топорик вместе с брючным поясом исчезли, как не бывало.

— Кому-то придется объяснить ему, что говорить людям. Как достичь примирения, – проворчал Кетцаль.

— Наверное, ты, Твое Высокомудрие, мне не поверишь, – начала Гиацинт, – но..

— Поверю, или же нет – сие, дитя мое, зависит от того, что ты скажешь.

— Мы не.. не тово.. клянусь Фельксиопой и Сциллой-Испепелительницей..

— Вот, например, если б ты пожелала сообщить, что патера кальд, Шелк, нарушил клятву и обесчестил собственное призвание, я бы тебе не поверил.

Взгромоздившись на подлокотник материнского кресла для чтения, Шелк принялся изучать голову кальда, вырезанную рукой искусного мастера из твердой темно-коричневой древесины.

— Кто это? Мой отец?

Казалось, улыбка матери, спускающей его на пол, предостерегает: не трогай.

— Нет, что ты! Это мой давний друг, наш кальд.

А после кальд умер, был погребен, и голова его нашла последний приют в глубочайших, темнейших глубинах шкафа, хотя порой мать заговаривала о том, что ее надо бы сжечь в громадной черной кухонной плите, и со временем, похоже, пришла к уверенности, будто так и сделала. Числиться в друзьях покойного кальда стало опасно.

— Для этого я слишком хорошо знаю нашего патеру кальда, Шелка, – продолжал Кетцаль, не сводя взгляда с Гиацинт. – С другой стороны, если ты хочешь сказать, что ничего подобного не произошло, я поверю тебе безоговорочно, дитя мое.

Меченос помог Шелку встать на ноги, а Гиацинт, подтянув к его талии пару исподников из небеленого полотна, новеньких, чистых, вернее верного не принадлежавших ему, но появившихся на щиколотках Шелка словно по волшебству, сама завязала шнурок.

— Кальд..

В сложившихся обстоятельствах сей титул звучал, точно смертный приговор.

— Я всего-навсего патера.. всего-навсего Шелк. Кальда у нас сейчас нет, – возразил Шелк.

Оозик расправил вислые, поседевшие на кончиках усы.

— Ты опасаешься, как бы мои люди и я, верные Аюнтамьенто, не лишили тебя жизни? Да, я тебя понимаю. Все, что сообщила эта девушка, несомненно, правда..

В присутствии Пролокутора Оозик делал вид, будто не знаком с Гиацинт – точно так же, как сам Шелк пытался сделать вид, будто никакой он не кальд.. ну не смешно ли?

— ..И вдобавок ты уже едва не погиб в этой глупейшей сваре, – продолжал Оозик. – Однако прямо сейчас, во время нашего разговора, гибнет кто-то еще. С нашей стороны, с вашей – неважно. Если погибший – один из нас, вскоре мы убьем одного из ваших. Если один из вас, вы убьете одного из наших. Возможно, меня. Возможно, моего сына, хотя он уже..