Страница 150 из 282
— Примите же, о бессмертные боги, в жертву сего прекрасного поросенка! Примите и услышьте наши мольбы, поведайте нам о грядущем. Поведайте, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, ваше слово для нас.. для нас..
На этом он и умолк.
Цветные пятнышки блеклых пастельных тонов, замелькавшие среди серебристой ряби, вполне могли бы оказаться призраками, фантомами, зрительными иллюзиями, порожденными расстройством зрения. Розовые и лазурно-синие кляксы расцвели, чтоб тут же увянуть, уступив место множеству оттенков перламутра и черного дерева.
Замерший возле предназначенного богам поросенка, Чистик выронил нож и пал на колени. На миг ему показалось, будто слева виднеется чье-то лицо. Затем другое лицо, совсем не такое, как первое, мелькнуло справа, а в ушах Чистика зазвучал, загремел голос, какого он в жизни не слыхивал. Исполненный басовитого рева могучих машин, этот голос славил его, требовал отыскать что-то или кого-то. Время от времени (правда, только время от времени) Чистику удавалось, либо казалось, будто удается расслышать знакомое слово: «дух», «авгур», «замысел»..
..А после в мантейоне сделалось тихо.
Наковальня тоже стоял на коленях, сцепив руки перед собой. На лице его застыла гримаса детского изумления.
Поросенок исчез, как не бывало: то ли его втянуло в Окно, то ли он просто, воспользовавшись темнотой, удрал из мантейона и, никем не замеченный, скрылся в студеном сумраке зимнего утра.
Молот замер, вытянувшись в струнку и салютуя Окну вскинутой кверху правой рукой.
После того как голос умолк, а не успевшие обрести форму цветные пятна померкли, тишины мантейона некоторое время (долгое ли, короткое, этого Чистик так и не понял) не нарушало ничто. Прихожане старого мантейона на Солнечной улице словно окаменели, обернулись множеством статуй с вытаращенными в изумлении глазами и отвисшими челюстями.. зато какой шум поднялся, стоило им опомниться!
Сидевшие повскакали на ноги, коленопреклоненные, тоже вскочив, заплясали на сиденьях скамей. Одни завыли, словно от нестерпимой боли, другие разразились восторженным визгом. Какая-то женщина в корчах рухнула на пол, забилась, засучила ногами, точно прихлопнутая муха, на губах ее обильно запузырилась слюна пополам с кровью из прокушенного языка, однако на помощь к ней никто не спешил.
— Ушел..
Чистик, не сводя глаз с опустевшего Окна, поднялся на ноги.
— Ушел он, – повысив голос, чтоб Молот услышал его, повторил он. – Нету его тут больше.. а это ж он был, верно? Сам Пас..
Стальная рука Молота звонко, точно клинок меча, лязгнула о стальной бок.
— Удалось кому.. ты его понял, патера? Похоже, он толковал насчет.. насчет..
Какой-то незнакомец, протянув к нему руку, робко, почтительно, будто касаясь Священного Окна, коснулся плаща Чистика.
— Ну я ему вроде бы по сердцу, – не слишком уверенно подытожил Чистик. – Вроде бы по сердцу.. если не ошибаюсь.
Никто его не расслышал.
Наковальня, тоже поднявшись на ноги, заковылял к амбиону. Губы его шевелились, слагая звуки в слова, но общий гвалт заглушал их все до единого. Наконец он махнул рукой Молоту, и голос Молота загремел на весь мантейон:
— Тих-ха!!!
— Долг велит мне..
Пустив петуха, Наковальня осекся и звучно откашлялся.
— Долг велит мне изложить речение божества во всеуслышанье.
Возвращение к чему-то наподобие привычной напевной проповеди помогло ему вновь обрести уверенность в себе.
— Истолковав его суть и передав слово в слово адресованные нам наказы.
— Это ж сам Пас был, так?! – выкрикнул некто во втором ряду.
Наковальня кивнул. Круглые щеки его затряслись, точно студень.
— Был. Он. Владыка Пас.. Отец Круговорота, Творец и Создатель Богов.
Оговорки ни сам он, ни слушатели не заметили.
— Он говорил со мной, – похвастал Чистику Молот. В голосе солдата слышалась расцветающая, набирающая силу радость. – Однажды я его видел – издалека, принимавшего парад, а сейчас он заговорил со мной.. прямо вот как я с тобой говорю. Приказ мне отдал.
Чистик немо кивнул.
— Патера наверняка все слышал, правда? Конечно, слышал. Теперь-то мы – мы с ним, с патерой – много лет вспоминать будем, как Пас говорил со мной и отдал мне приказание. Теперь мы с патерой..
Голос Наковальни набрал силу, исполнился значимости, заставившей паству притихнуть и замереть.
— Прежде чем приступить к экзегезе, я поведаю вам нечто, пока не преданное широкой огласке, и сообщенное мне самому только сегодня. Публично о сем еще не объявляли, но и клятвы молчания я никому не давал. Не далее как в мольпицу Всевеликий Пас удостоил теофании почтенного престарелого авгура, бессчетные десятилетия служившего нам Пролокутором. Ныне пост его препоручен Всемилостивой Сциллой мне – вне всяких сомнений, с тем, чтобы вознаградить его долгую, беззаветную службу освобождением от забот и печалей, сим благовонным елеем, что драгоценнее самого щедрого пенсиона. Признаться, эти-то тревожные вести о явлении Отца Семерых тому, кого я готов был счесть соперником, и подвигли меня к поискам безмятежного уединения, о коих вы от меня уже слышали.
Чистик с мольбой, но в то же время с угрозой во взгляде двинулся к амбиону.
— Про меня-то он сказал хоть что-нибудь? Сказал ведь, верно? Что?
Молот преградил ему путь.
— Итак, я молился Пасу, – продолжал Наковальня, словно удивляясь себе самому. – Обливаясь слезами, просил обойтись со мной по справедливости. С какой же ясностью я понимаю теперь суть всего этого, меньшего его замысла, призванного положить начало исполнению Замысла величайшего! Вначале он удостоил милости Пролокутора бывшего, а засим – Пролокутора нового! – объявил он, ткнув себя пальцем в живот. – Таково уж уникальное свойство, пробирное клеймо любых деяний богов: самые неожиданные их поступки в итоге оказываются сколь безупречными, столь же и неизбежными! Ну а сейчас я изложу вам речение свыше, ниспосланное нам от Всевеликого Паса..
Много выше изжелта-бурой овальной бусины (другими словами, воздушного корабля под командованием генерала Сабы), но пятью сотнями кубитов ниже по-зимнему низких туч, оседлав свирепый северный ветер, мчались по небу летуны, в тот самый миг уподобленные кальдом Шелком стае аистов.