Страница 7 из 215
— Понятно, – хмыкнул Шелк и звучно откашлялся, прочищая горло. – Нет, я вовсе не возражаю, но и вполне удовлетворительного ответа у меня нет. Именно поэтому я и выхватил у тебя из рук карточки, именно поэтому – или отчасти поэтому – они мне срочно нужны. Может статься, дело только в поручении.. я знаю, у него есть для меня поручение, и от души надеюсь, что поручением все и ограничится. А может, он, чего я опасаюсь уже не впервые, замыслил покончить со мной и полагает справедливым вознаградить меня, прежде чем нанесет разящий удар. Сие мне неведомо.
Кровь, рухнув в пассажирское кресло, снова, как прежде, утер лицо и загривок надушенным носовым платком.
— Благодарю, патера. Теперь мы квиты. Не на рынок ли ты направляешься?
— Да, именно, дабы подыскать для него достойную жертву. За три карточки, великодушно пожертвованные..
— Заплаченные, а не пожертвованные, – перебил его Кровь, развалившись на обитом бархатом пассажирском сиденье пневмоглиссера. – Твой мантейон, патера, я вынужден буду оставить, прежде чем ты вернешься. По крайней мере, очень надеюсь покончить с делами до твоего возвращения. Гризон, подымай верх.
— Постой! – окликнул его Шелк.
Не на шутку удивленный, Кровь снова поднялся на ноги.
— В чем дело, патера? Надеюсь, ты на меня не в обиде?
— Я солгал тебе, сын мой.. или по меньшей мере невольно ввел тебя в заблуждение. Ведь он, Иносущий, объяснил, отчего мне ниспослано просветление, и я помнил об этом еще считаные минуты назад, разговаривая с мальчишкой по имени Бивень, учеником из нашей палестры.
Подступив ближе, Шелк воззрился на Кровь свысока, через край наполовину поднятого складного верха роскошной машины.
— Просветление ниспослано мне благодаря патере Щуке, авгуру, возглавлявшему наш мантейон до меня, в начале моего служения. Человеку исключительного благочестия и доброты.
— Ты же сказал, он умер.
— Да. Да, так и есть. Но перед смертью патера Щука молился.. и по какой-то причине обращался с молитвами к Иносущему. Молитвы его были услышаны. Услышаны и исполнены. Об этом-то, разъясненном мне в миг просветления, я и должен поведать тебе, во исполнение уговора.
— Вот оно как. Что ж, ладно, давай. Раз уж тебе разъяснили, растолкуй и мне.. только, будь добр, поживее.
— Патера Щука молился о ниспослании помощи, – начал Шелк, запустив пятерню в копну и без того порядком растрепанных соломенно-светлых волос. – А когда мы.. то есть любой просит его, Иносущего, о помощи, он помогает.
— Ишь, молодец какой!
— Но не всегда – нет, даже чаще всего – не так, как нам хочется. Не так, как мы рассчитываем. Добрый старик, патера Щука, молился, молился истово, а в помощь ему..
— Едем, Гризон.
Воздушные сопла машины взревели, пробуждаясь к жизни; черный пневмоглиссер вздрогнул, всколыхнулся, приподнял корму, угрожающе закачался из стороны в сторону.
— ..а в помощь ему, дабы спасти наш мантейон и палестру, Иносущий послал меня, – закончил Шелк и подался назад, закашлявшись от поднятой в воздух пыли. – Так что мне помощи от Иносущего ждать не приходится. Помощь – я сам и есть, – добавил он, обращаясь отчасти к себе самому, отчасти к толпе коленопреклоненных оборванцев вокруг.
Если кто-то из них что-то и понял, то никак этого не проявил. Отчаянно кашляя, Шелк начертал в воздухе знак сложения, прибавив к оному краткое благословение, начинавшееся Священнейшим Именем Паса, Отца Богов, и завершавшееся обращением к старшей из его дочерей, Сцилле, Покровительнице сего, Священного Нашего Града Вирона.
Следуя к рынку, Шелк размышлял о вероятности случайной встречи с преуспевающим на вид толстяком в черном пневмоглиссере. Как там пилот к нему обращался? Кровь? Три карточки.. чересчур, чересчур щедрая мзда за ответы на пару простейших вопросов! Не говоря уж о том, что за ответы авгурам не платят – разве что, в знак особой, исключительной благодарности, жертвуют на мантейон. Целых три карточки.. однако на месте ли они?
Поспешно сунув руку в карман, Шелк первым делом нащупал внутри гладкую, эластичную поверхность мяча. Следом за мячом наружу выскользнула, сверкнув на солнце, упала под ноги Шелку одна из карточек.
Карточку Шелк поднял, подхватил с тем же проворством, что и отнятый у Бивня мяч. Не стоило забывать: квартал их – сквернее некуда, пусть здесь и живет множество добрых, хороших людей. В отсутствие закона даже добрые люди, будучи обворованы, поневоле ударяются в воровство, крадут у таких же, как сами, за неспособностью возместить утерянное достояние иным путем. Что подумала бы мать, доживи она, узнай, куда назначил его Капитул? Как знать: ведь мать, умершая во время его последнего года в схоле, до конца верила, что ее сына ждет назначение в один из пышных, богатых мантейонов на Палатине, а со временем и чин Пролокутора.
— Какой красавец вырос, – сказала она однажды, приподнявшись на цыпочки, чтобы пригладить его непокорную челку. – Какой большой! О, Шелк, сын мой.. сыночек мой дорогой!
(А самому Шелку пришлось нагнуться, чтоб мать смогла дотянуться губами до его щеки.)
«Сын мой».. так учили его обращаться к мирянам, пусть даже втрое старше годами, если только мирянин не занимает исключительно высокого положения – в таких случаях блюсти приличия обыкновенно помогали звания с титулами: «полковник», «комиссар», а то и «советник», хотя ни с теми, ни с другими, ни с третьими Шелку сталкиваться до сих пор не доводилось и, служа в сем квартале, вряд ли когда доведется. Здесь о подобных особах напоминают разве что плакаты вроде того, с симпатичным лицом советника Лори, секретаря Аюнтамьенто, ныне заметно изуродованным ножом безвестного вандала, располосовавшего плакат наискось, а после оставившего в нем около полудюжины колотых дыр. Отметив последнее обстоятельство, Шелк неожиданно для себя самого порадовался тому, что принадлежит к Капитулу, а не к политикам, хотя мать и считала предпочтительным вариантом для сына политическую стезю. Небось полосовать, дырявить ножом портрет Его Высокомудрия, Пролокутора, наверняка даже в голову никому не придет!