Страница 54 из 79
— Я благодарил небо за то, что на ее месте не оказалась Яна. Мы целый год жили вдвоем под одной крышей, спали в одной постели, занимались любовью. Никто не знает, чего мне стоило не причинять ей вреда. Сколько раз я был на волосок от того, чтобы вцепиться ей в горло — нет, не просто укусить в пылу страсти — а разорвать ее плоть, высосать всю ее дивную кровь до последней капельки, чтобы, наконец, насытить терзающего меня монстра!
— Но ведь ты смог, Каин, — поколебавшись, Чарли протянула руку через стол и сжала пальцами его ладонь. — Ты справился.
— Но я был на грани. И, знаешь, я пойму, если она не захочет возвращаться…
— Она вернется. Она любит тебя и знает, что ты любишь ее. Дай ей время.
— Думаешь, она сможет простить меня и жить с этим дальше?
— Не знаю, Каин. Не знаю, как бы поступила на ее месте я. Простить любимому человеку убийство, даже с учетом всех обстоятельств…понимаешь, это как бы самой стать к нему причастной. Это очень серьезное решение. Но она говорила, что любит тебя. Что ее жизнь без тебя не имеет смысла.
— Она так сказала?
— Да.
— Я ее недостоин, — простонал Истинный, обхватив голову руками. — Как подумаю, что она сейчас бродит где-то там совершенно одна…
— Она уже не так беззащитна, как прежде. Постоять за себя сумеет. Думаю, скоро она придет домой. Вы поговорите, и все вернется на круги своя…
— Как бы я хотел верить, что ты права, Чарли… Ты только посмотри на меня: сижу и плачусь в жилетку дампиру, — он фыркнул, на мгновение став прежним, насмешливым и язвительным Каином. — Жалкое зрелище, а?
Чарли улыбнулась, испытывая к нему странную, противоречащую всякой логике и чувству самосохранения, симпатию. Пожалуй, она начинала понимать Яну: было в Истинных, несмотря на их жестокость и хищную природу, какое-то темное очарование, сопротивляться которому было просто невозможно. Они любили столь же яростно и неистово, сколь и убивали, беря то, что принадлежало им по праву. Бесконечно далекие от людей существа, они жаждали человеческой любви и тепла, словно они могли отогреть их скованные древним холодом души. Но некоторых хищников не приручить никакой любовью…
Сумеет ли Габриэль измениться ради нее? И захочет ли? В конце концов, кроме внезапно вспыхнувших чувств и не менее внезапно случившейся близости, их ничего не связывало. Каин и Яна прожили в любви и радости целый год, но и это не удержало кровожадного зверя в его клетке. Погиб невинный человек. Эмбер могла быть чьей-то сестрой, дочерью, женой. Ее смерть могла стать трагедией в жизни множества людей, которые ее любили. Ее жизнь могла стать началом других жизней. Теперь этого никогда не будет.
Сумеет ли она простить Габриэля за все те убийства, что он уже совершил и может совершить в будущем? Вряд ли. И если с прошлыми его грехами она еще могла как-то смириться, то перспективу жизни с хладнокровным убийцей не скрашивало даже счастье от его любви.
Оставалось лишь надеяться, что его чувство к ней достаточно сильно, чтобы выдержать это испытание. «Нужно будет при первой же возможности поговорить с ним об этом», — решила Чарли, отхлебывая из чашки ароматный чай. — «Пока я окончательно не потеряла голову и не поломала свою жизнь».
* * *
В лучах яркого, беспощадно знойного солнца насыщенная синева моря почти ослепляла. Неподвижные белые облака напоминали клочья сахарной ваты, тающие на раскаленной небесной сковороде. День выдался жарким с самого утра. Когда они с мамой, наконец, спустились к широкой полосе пляжа, Яна вскрикнула: на обжигающе горячий песок невозможно было ступить.
— Надень босоножки, — велела ей мама и строго добавила: — И не вздумай снимать панамку. Нам солнечный удар ни к чему.
— Да, мам, — послушно кивнула она.
В прогретой воде меж поросших склизкими водорослями камней у берега, как всегда, сновали стайки веселых мальков. Яна знала, что ей их ни за что не поймать, но каждый раз снова и снова с удовольствием подхватывала игру в догонялки. Потом, запыхавшись, она обычно садилась прямо на песчаное дно, позволяя рыбешкам пощипывать себя за пальцы ног. Затем они с мамой немного плавали на мелководье, или собирали ракушки, или строили песчаные замки, или бегали вдоль берега, или… Впрочем, маме всегда было чем ее занять. Яна любила эти летние мамины отпуска: мама была не такой строгой, как обычно, а ее глаза хоть на время покидала уже привычная грусть.
В этот раз Яне быстро наскучило играть у камней, которые она уже в деталях изучила, и она решила пойти дальше, туда, где волны разбивались о грудь застрявших в песке внушительных валунов. Оттуда, наверное, прекрасно видно морское дно, и рыбок, и крабов, и, быть может, даже медуз… Яна оглянулась через плечо — мама, в своей смешной соломенной шляпе, лежала на полотенце, увлеченная какой-то книгой — и решительно двинулась к валунам. Взобраться на них оказалось не такой уж простой задачей: углы у них были острые, а омываемое волнами основание — скользким. Пыхтя, Яна принялась карабкаться на самый низкий из валунов, точно большая и неуклюжая ящерица. Еще чуть-чуть, и она окажется наверху…
Она даже не успела испугаться, когда ее пальцы вдруг сорвались со скользкой поверхности камня, а висок ударился о что-то твердое и острое; накрывшая ее волна чуть притупила разорвавшую голову боль. Солнце блеснуло в воде прощальным зеленоватым бликом, глухой шум в ушах усилился, но крепкие мамины руки не позволили Яне погрузиться в пучину забвения. Через минуту она уже лежала на берегу, головой на маминых коленях, с недоумением наблюдая, как на белом мамином платье расплывается огромная алая клякса.
— Ничего, доченька, ничего, — бормотала сквозь слезы мама, осторожно ощупывая ее голову. Странно, но боли больше не было.
— Мама, не плачь. Мне не больно, — попыталась улыбнуться Яна.
Ужас в глазах мамы сменился сперва потрясением, а затем облегчением; прижав Яну к груди, она до боли сжала ее в своих объятиях и прошептала:
— Больше никогда так не пугай меня, Чарли…
Чарли? Почему Чарли? Это не ее имя!
— Чарли, не плачь. Мне не больно, — шептала мама, на этот раз лежащая на узкой больничной кровати. Ее худые до прозрачности руки с вздувшейся сеточкой вен ласково сжимали ее ладонь, а глаза, уже не молодые и очень усталые, лучились прощальной нежностью.
— Мама, не умирай, пожалуйста, — всхлипнула Яна… и проснулась.