Страница 19 из 82
Я отошел с казначеем в уединенную нишу под лестницей, где мерцал тусклый масляный бра.
— Гронден, какого черта вы являетесь сюда? — прошипел я, понизив голос до яростного шепота. — Я же велел присылать курьеров в мой особняк! Вы позорите меня перед столичной знатью!
— Прошу прощения, ваша светлость, — без тени почтения, с профессиональной сухостью могильщика отозвался ростовщик, поправляя круглые очки на переносице. — В ваш особняк мы отправляли трех посыльных за эту неделю. Ваши лакеи спускают на них собак. А устав нашего дома строго регламентирует порядок работы с безнадежными обязательствами.
— Какими еще безнадежными?! — я нервно поправил лавандовый платок. — Я выплатил вам две тысячи золотых крон четыре дня назад! Сразу после завершения бракоразводного процесса!
— Эти две тысячи, милорд, покрыли лишь набежавшие проценты и штрафы за просрочку по вашим игорным векселям за прошлый квартал, — Гронден достал из кармана тонкую книжицу в черном переплете и быстро пролистал страницы. — Основное тело долга — пять тысяч золотых крон по распискам барона де ла Тура и три тысячи по обязательствам перед коннозаводчиками — остается открытым. Срок полного погашения истекает через три недели, в канун праздника Зимнего Солнцестояния.
У меня внутри все похолодело.
Восемь тысяч золотых крон.
Куда, во имя всех демонов бездны, делись деньги Верадель?! Ведь ее приданое казалось неисчерпаемым! Я же только на прошлой неделе купил Селесте открытый выезд, оплатил счета модисток, снял для нее ложу в Королевской опере…
— Вы… вы с ума сошли, Гронден, — выдавил я, пытаясь сохранить надменный вид. — Вы забываете, с кем говорите! Я — виконт Джулиан Моро, придворный советник по этикету! Мой род…
— Ваш род, ваша светлость, заложил столичный особняк до фундамента еще два года назад, — невозмутимо перебил ростовщик, глядя на меня холодными рыбьими глазами. — Если восемь тысяч крон не поступят на наш счет до первого удара колокола в день Солнцестояния, мы передаем дело в Имперский фискальный трибунал. Они наложат арест на ваше движимое имущество, включая выезды, гардероб и фамильные реликвии. А самого виконта отправят в долговую башню Святого Мартина. До полного удовлетворения требований кредиторов.
Каждое его слово падало, как удар кузнечного молота по наковальне.
Долговая башня.
Сырой каземат, баланда, соломенный тюфяк и несмываемый позор на всю империю. При дворе от меня отвернутся все — от министров до последнего лакея. Селеста сбежит к первому же богатому графу в тот же вечер.
— Я… я найду средства, — сглотнув ком в пересохшем горле, процедил я. — Я вступлю в права на некоторые провинциальные активы… Продам пару доходных домов в порту…
— У вас нет доходных домов в порту, милорд, — мягко напомнил Гронден, захлопывая книжицу. — Они ушли с молотка еще весной. Три недели. Ни днем больше. Честь имею.
Коротышка сухо поклонился и растворился в полумраке коридора, оставив меня одного с бешено колотящимся сердцем.
Я опперся спиной о холодную стену, тяжело дыша.
Проклятая Верадель! Это все из-за нее! Если бы эта никчемная дура не переписала брачный договор, если бы не выбила себе эту дурацкую автономию на северные камни, у меня оставалось бы право продать ее родовые пустоши какому-нибудь безумному купцу-рудознатцу хотя бы за пару тысяч золотых! А теперь я сижу на мели, с долгами на шее, пока эта тварь…
— Джулиан, милый! Ну где ты пропал? — капризный голосок Селесты разбил тишину.
Баронесса выплыла из-за портьеры, шурша шелками, и повисла на моей руке:
— Модистка мадам Лебрен прислала образцы бархата для бального платья к Зимнему Салону у вдовствующей герцогини Сазерленд. Темно-рубиновый лионский бархат с отделкой из горностая! Всего каких-то четыреста золотых крон за наряд! Ты ведь оплатишь счет завтра утром, правда, дорогой? Я не могу появиться на главном приеме сезона в прошлогодней парче!
Четыреста золотых. За кусок тряпки с беличьим хвостом.
Внутри меня все вскипело от слепой, удушающей ярости, но я натянул на лицо привычную маску щедрого покровителя и криво улыбнулся:
— Конечно, душа моя. Разве для моей королевы жалко каких-то жалких четырехсот монет? Завтра же пошлю лакея с чеком.
— Ах, ты у меня самый щедрый мужчина в столице! — пропела она, целуя меня в щеку и оставляя на коже густой слой белой пудры.
Мы вернулись к столу, но карты больше не радовали. Вино казалось кислым пойлом, а смех приятелей — издевательским.
В разгар очередного кона за соседний столик опустился старый граф Вейн, только что вернувшийся из почтового ведомства.
— Слыхали последние сплетни с Северного тракта, господа? — громко, на весь зал произнес старик, требуя у слуги коньяка. — Гонцы с перевала байки травят, одна краше другой. Говорят, над ущельем Белых Скал вторые сутки небо стоит чистое, как в мае, а над старым замком фон Райсов поднимается столп белого дыма и марево, будто там вулкан проснулся! Снег с отрогов сходит водопадами, а ледники трещат!
В салоне на миг стало тихо.
— Вулкан? В базальтовых скалах? — недоверчиво фыркнул барон де ла Тур. — Да там вечная мерзлота со времен Первой Эпохи! Там даже мхи зимой не растут!
— Сам знаю, что не растут, — крякнул граф Вейн. — Однако же крестьяне из нижней долины на тракте говорят, что старая цитадель ожила. Дым валит из всех труб, а крыши блестят, словно их кипятком ошпарили. Уж не раскопали ли там тайные штольни Древних Зодчих?
Я замер с бокалом в руке.
Сердце пропустило удар.
«Столп белого дыма… Ожившая цитадель…»
В памяти с пугающей четкостью вспыхнула уверенная, спокойная улыбка Верадель, когда она забирала свой экземпляр соглашения: «Вы не беспокойтесь о моем разуме, Джулиан…»
— Чушь собачья! — громко, с нарочито грубым смехом выкрикнул я, поднимаясь на ноги и расплескивая вино на скатерть. — Граф, вам на старости лет везде мерещатся сказки! Какая цитадель? Какое марево? Там сидит моя бывшая женушка со старым слугой-хромоножкой! Небось, спалила остатки стропил в камине от дикого холода, чтобы не околеть до рассвета, вот вам и дым над башнями! Через пару дней там останутся одни головешки да два замерзших трупа!
Дворяне за столом с облегчением подхватили мой смех:
— И то верно! Виконт прав! Какое золото на Севере? Бабьи сказки!
Я снова наполнил бокал до краев и высоко поднял его над головой: