Страница 97 из 273
Разумеется, он был прав. Мало этого, я вовсе не возражал против такого подарка. Ты, драгоценнейшая моя Крапива, наверняка меня не поймешь, хотя, возможно, некоторые из тех, кто прочтет эту повесть, поймут, да еще как. Привязанный сыном Он-Загонять-Овцы к поясу грубого кожаного одеяния, изготовленного для меня его отцом, хвост крушибыка показался мне мрачной насмешкой, а почему? Потому что заполучить голову мне захотелось уже тогда – да, уже в тот момент – хотя бы затем, чтоб впредь не сомневаться в собственном свершении, а хвост взамен головы выглядел чем-то вроде издевки над этим желанием, жестокой шутки какого-то божества, вознамерившегося покарать зарождающееся во мне самодовольство. Сейчас ты, понятное дело, спросишь, не хотелось ли мне получить и голову застреленного несколько недель назад барахтура. Да, захотелось, однако далеко не так сильно, а раз уж никто даже не заикнулся о сохранении голов в качестве трофеев, я промолчал тоже.
Стоило нам (с немалым, надо заметить, трудом) погрузить на борт голову крушибыка и вновь помахать на прощание отцу с сыном, Крайт не отказал себе в удовольствии высказать очевидное:
— Ну что ж, любуйся денек-другой, если мухи за нее не возьмутся.. но после придется выкинуть ее за борт либо отправляться за борт самим.
Я пробормотал что-то насчет отпиливания рогов, если удастся выменять где-нибудь пилу.
— Мог бы еще там отстрелить, – проворчал Крайт, махнув скребком в сторону берега. – И уберечься от кучи хлопот.
— А скольких, по-твоему, хлопот, – возмутилась Взморник, – им стоило отрубить ее и оттащить на другую сторону косы, хотя они даже не знали наверняка, что мы пройдем здесь?
(Накануне вечером я расспрашивал Он-Загонять-Овцы о большой реке на севере, но упоминать об этом явно было не время.)
Взморник повернулась ко мне.
— Устроит ли тебя череп с рогами и безо всякой вони?
Обрадованный, я заверил ее, что вполне устроит.
— Тогда нужно – всего-то навсего! – взять ее на буксир и волочь за собой. Только с длиной веревки не перестарайся, чтоб в глубину чересчур не ушла. Давай покажу.
Так она и сделала, а я, удивив и их с Крайтом, и себя самого, поднял громадную голову и отнес на корму. Там мы уложили ее поперек планширя, завязали петлей веревку, свернутую и убранную Крайтом на место всего пару часов назад, затянули петлю на рогах и столкнули голову за борт. Скорость мы до сих пор развивали приличную, однако голова камнем пошла ко дну, и Взморник велела мне укоротить буксирный конец.
К вечеру нас сопровождало целое сонмище (назвать их косяком при всем желании не могу) самых странных, самых прекрасных рыбок, каких мне только доводилось видеть, каждая чуть длиннее моей ладони. Рыбы эти светятся сами собой, подобно многим из местных рыб, хотя светящейся рыбы на рынке в Старом Вироне я что-то не припоминаю. Голова у них алая, брюхо бело, как лед, а спина, спинной плавник и хвост – голубые. Все четыре грудных плавника (длиной в целый кубит, благодаря чему эти рыбки способны не только скользить по поверхности, но и летать, будто птицы либо насекомые) полупрозрачны и ночью неразличимы для глаз. Когда они после затени порхают вокруг шлюпа, наподобие роя разноцветных светлячков-великанов, нам действительно кажется, что мы плывем глубоко под волнами, а грот вместо ветров наполняют попутные течения. Взморник заверила меня, что дня за два-три эти рыбки объедят череп дочиста, до последнего волоконца мяса, и рыбки не подвели.
Ну а теперь доброй ночи, дорогая моя Крапива! Мои ночные мысли кружат над твоей кроватью, мерцающие, но незримые, приглядывают за тобой, берегут. Не сомневайся: люблю я тебя всем сердцем.